← Назад к обзору

почему не я

Эхо чужой боли

Ночь не принесла Чонгуку забвения. Она превратилась в долгое, мучительное бдение, где каждый удар сердца отсчитывал секунды до неизбежного рассвета. Он лежал без сна, глядя в темноту, но видел перед собой лишь одно – лицо Мин Юнги в тусклом свете ванной комнаты. Его сосредоточенный взгляд, прохладные пальцы, осторожно касающиеся кожи, и тихий, ровный голос, произносящий слова, которые были одновременно и ядом, и лекарством.

«Я сломаю тебя… намеренно».

Эта фраза должна была вселять ужас. Она и вселяла, но это был странный, будоражащий страх, не похожий на липкий, парализующий ужас, который вызывал Тэхён. Страх перед Тэхёном был страхом жертвы перед хищником. Страх перед Юнги был страхом альпиниста перед непокоренной, смертельно опасной вершиной. Он манил, испытывал, обещал либо гибель, либо нечто захватывающее дух.

Чонгук поднес к лицу забинтованный палец. Он все еще чувствовал фантомное прикосновение. И запах. Сквозь резкий, медицинский аромат антисептика пробивался едва уловимый след кофе и мяты. Он закрыл глаза и вдохнул глубже, пытаясь удержать это ощущение.

И в этот момент, в тишине предрассветной комнаты, разрозненные осколки событий последних дней сложились в единую, ошеломляющую картину.

Почему Юнги вернулся в тот вечер? Почему съел его остывший, отвергнутый суп? Почему его взгляд, полный холодной ярости, был прикован не к Чимину, которого мучил Тэхён, а к нему, Чонгуку, стоящему в тени? Почему он встал на его защиту на кухне, рискуя спровоцировать Тэхёна? Почему его жестокие слова о «болезни» и «рабском преклонении» были направлены на то, чтобы разбудить, а не добить?

«Мне просто надоело смотреть, как самый яркий свет в этом проклятом доме тухнет…»

«Я просто хочу посмотреть, как он сияет. Считай это моим эгоистичным научным интересом».

«Ты – слишком хорошая вещь, чтобы позволить ему тебя сломать».

Научный интерес. Какая ложь. Холодная, неумелая ложь, призванная скрыть что-то другое. Что-то, что Чонгук до этого момента отказывался видеть, потому что это не укладывалось в его картину мира. В его мире Юнги любил… никто. А Чимин любил Юнги. Все было просто и трагично.

Но это было не так.

Мин Юнги, жестокий, ледяной альфа, который, казалось, презирал всех и вся, смотрел на него, Чонгука. Все это время он смотрел только на него. Его защита, его слова, его прикосновения – все это было не из-за ненависти к беспорядку. Это было… из-за него.

Осознание обрушилось на Чонгука ледяным водопадом, выбивая воздух из легких.

Юнги влюблен в него.

Сердце пропустило удар, а затем забилось с бешеной, оглушительной скоростью. Это было невозможно. Абсурдно. Это рушило всю хрупкую, пусть и уродливую, конструкцию их взаимоотношений. Чонгук, который всю жизнь любил Тэхёна, который привык быть тенью, невидимкой, вдруг оказался в центре внимания другого альфы. И не простого альфы, а того, к кому было обращено сердце Чимина.

Чимин.

При мысли о нем радостное, пугающее волнение, зародившееся в груди Чонгука, мгновенно сменилось тягучей, отравляющей виной. Он вспомнил бледное лицо Чимина, его пустой взгляд, синяк на шее. Он вспомнил его отчаянные крики в тот вечер: «Юнги!». Чимин угасал. Он медленно умирал от неразделенной любви и жестокости Тэхёна, в лапы которому его бросил тот самый альфа, которого он любил.

А почему Юнги его бросил?

«Нам не о чем говорить, Чимин. Иди к Тэхёну».

Эти слова, которые тогда показались Чонгуку верхом жестокости, теперь обрели новый, еще более страшный смысл. Это был не просто отказ. Это было устранение препятствия. Юнги отталкивал Чимина, чтобы расчистить себе путь. Путь к Чонгуку.

И Чонгук, сам того не ведая, был причиной страданий другого омеги. Его существование, его присутствие в этом доме, чувства, которые он невольно вызывал в Юнги, – все это превратило жизнь Чимина в ад. Юнги защищал Чонгука, но эта защита стоила Чимину всего.

Тошнота подкатила к горлу. Чонгук сел на кровати, обхватив голову руками. Нет. Он не мог этого допустить. Он не мог строить даже призрачную надежду на свое счастье на руинах чужой жизни. Он слишком хорошо знал, что такое боль неразделенной любви, чтобы спокойно смотреть, как от нее страдает другой. Особенно такой добрый и светлый, как Чимин.

В его голове созрел план. Отчаянный, болезненный, но единственно верный. Он должен был все исправить. Он должен был погасить этот «самый яркий свет», о котором говорил Юнги, чтобы тот перестал ослеплять его и наконец увидел того, кто действительно нуждался в его спасении.

***

Студия Юнги была его святилищем. За плотно закрытую дверь редко кто осмеливался заглядывать. Это была территория альфы, пропитанная запахом озона от работающей аппаратуры, табачного дыма и его личным, концентрированным ароматом кофе и мяты. Чонгук стоял перед этой дверью, и его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он не спал всю ночь, и теперь, под утро, когда дом еще спал, он набрался смелости.

Он не постучал. Он знал, что если помедлит хоть секунду, то струсит и убежит. Он просто нажал на ручку и шагнул внутрь.

Юнги сидел в большом кожаном кресле спиной к двери, лицом к огромному микшерному пульту и нескольким мониторам. На нем были наушники, и он тихо качал головой в такт музыке, которую слышал только он. Комната была погружена в полумрак, освещенная лишь разноцветными огоньками аппаратуры и холодным светом экранов.

Чонгук замер на пороге, внезапно осознав всю дерзость своего вторжения. Но отступать было поздно. Он сделал еще один неуверенный шаг, и скрипнувшая половица выдала его.

Юнги резко обернулся. Увидев Чонгука, он не выказал удивления, лишь слегка нахмурился и снял наушники, вешая их на стойку. Тишина, нарушаемая лишь тихим гулом техники, стала почти осязаемой.

– Что-то случилось? – его голос был хриплым ото сна или долгого молчания.

Чонгук сглотнул, пытаясь унять дрожь. Он смотрел на альфу, и его сердце сжималось от болезненной смеси страха и… чего-то еще. Чего-то, чему он не смел дать имя.

– Я… я пришел поговорить, – прошептал он.

– Сейчас? – Юнги бросил взгляд на часы на мониторе. Половина пятого утра. – Это не могло подождать до завтрака?

– Нет.

Эта твердость в собственном голосе удивила даже самого Чонгука. Юнги уловил ее. Он откинулся в кресле, скрестив руки на груди, и его взгляд стал внимательным, изучающим.

– Хорошо. Говори.

Чонгук сделал глубокий вдох. Он решил начать издалека, боясь сразу перейти к сути.

– Чимин… Ему очень плохо.

Бровь Юнги дернулась. На его лице промелькнуло раздражение.

– Я в курсе. И что ты предлагаешь мне с этим сделать?

– Вы… Вы могли бы ему помочь.

– Помочь? – Юнги усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. – Как? Сказать Тэхёну, чтобы он был с ним понежнее? Он меня не послушает. Ты это прекрасно знаешь.

– Нет, – Чонгук покачал головой, чувствуя, как слова застревают в горле. – Не так. Вы могли бы… забрать его.

Юнги замер. Его взгляд стал острым, как лезвие скальпеля. Он смотрел на Чонгука так, будто пытался заглянуть ему прямо в душу.

– Забрать его? Куда?

– Отсюда. Куда угодно. Просто увезите его из этого дома. Тэхён его уничтожит. А вы… вы единственный, кто может его спасти. Он послушает только вас.

Наступила долгая, тяжелая пауза. Юнги молчал, и это молчание было страшнее любых слов.

– Почему ты пришел с этим ко мне? – наконец спросил он тихо, но каждое слово было наполнено свинцом. – Почему ты решил, что я стану спасать Чимина?

Вот он. Момент истины. Чонгук зажмурился, собираясь с духом.

– Потому что он любит вас, – выдохнул он. – Он любит вас до безумия. А вы… вы отвергли его. Так жестоко. И он теперь думает, что недостоин ничьей любви. Вы сломали его, Юнги.

– Я никого не ломал, – холодно отрезал альфа. – Я лишь сказал правду. Я его не хочу.

– Потому что вы хотите меня!

Слова вырвались сами, громче, чем он ожидал. Они повисли в воздухе, звенящие, неопровержимые. Чонгук открыл глаза и встретился с непроницаемым взглядом Юнги. Альфа не вздрогнул, не отвел глаз. На его лице не отразилось ни единой эмоции, но Чонгук вдруг почувствовал, как изменился воздух в комнате. Запах кофе и мяты стал гуще, тяжелее.

– Ты умнее, чем я думал, – ровным голосом произнес Юнги. В его тоне не было ни подтверждения, ни отрицания. Лишь констатация факта.

Но Чонгуку не нужно было подтверждение. Он все понял.

– Пожалуйста, – взмолился он, делая шаг вперед. Слезы, которые он сдерживал, хлынули из глаз. – Пожалуйста, Юнги. Спасите его. Я вас умоляю.

Он подошел почти вплотную к креслу альфы и опустился перед ним на колени. Это было унизительно, но ему было все равно. Он ухватился за подлокотник кресла, словно утопающий, и заглянул в лицо Юнги снизу вверх.

– Я не могу… я не могу смотреть, как он страдает. Это все из-за меня. Если бы меня не было, вы бы… может быть, вы бы обратили на него внимание. Он такой хороший, такой светлый. Он заслуживает любви. Он заслуживает вашей любви. А я… я ничего не заслуживаю. Я привык быть пустым местом.

Он говорил сбивчиво, захлебываясь слезами и словами. Он выплескивал всю свою боль, всю свою вину, все свое отчаяние.

– Я не прошу вас полюбить его. Я прошу просто спасти. Заберите его отсюда, дайте ему надежду. Скажите, что он вам небезразличен. Соврите, если нужно! Сделайте что угодно, только прекратите его мучения. А я… я исчезну. Я уйду. Я не буду вам мешать. Только спасите его.

Юнги молчал. Он просто смотрел на омегу, который рыдал у его ног, умоляя о счастье для другого. Его лицо было похоже на каменную маску, но в глубине темных глаз Чонгук увидел нечто страшное. Боль. Такую же глубокую и всепоглощающую, как его собственная.

– Встань, – наконец приказал он. Голос его был глухим.

– Нет, – замотал головой Чонгук. – Не встану, пока вы не пообещаете.

– Я сказал, встань, Чонгук.

В его голосе прорезалась сталь, и Чонгук подчинился. Он медленно поднялся, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Он стоял перед Юнги, раздавленный и опустошенный.

Юнги тоже встал. Он был выше, и Чонгуку пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза. Альфа протянул руку и коснулся его щеки – тем же самым жестом, что и вчера в кухне. Его пальцы были холодными.

– Ты действительно готов отказаться от всего? – тихо спросил он. – От шанса, что кто-то подберет твое сердце из грязи и заставит его снова биться? Ты готов отдать этот шанс другому, зная, что сам останешься в этой грязи навсегда?

– Да, – без колебаний ответил Чонгук. – Если это спасет Чимина, то да. Я не смогу быть счастлив, зная, что мое счастье построено на его слезах.

Юнги смотрел на него еще мгновение, а затем его рука медленно соскользнула с щеки Чонгука. На лице альфы промелькнуло выражение, похожее на горькое поражение.

– Хорошо, – сказал он, и это слово прозвучало как приговор. – Я сделаю, как ты просишь. Я заберу Чимина.

Чонгук облегченно выдохнул, но радости не почувствовал. Только всепоглощающую пустоту.

– Но ты не уйдешь, – продолжил Юнги, и его голос снова стал ледяным. – Ты останешься здесь. Это часть уговора.

Чонгук растерянно моргнул.

– Но… зачем?

– Потому что это твой выбор, – жестко сказал Юнги. – Ты выбрал пожертвовать собой ради него. Так наслаждайся своей жертвой в полной мере. Ты останешься здесь. С Тэхёном. Без моей защиты. Ты хотел увидеть, как он страдает? А я хочу увидеть, как будешь страдать ты, когда поймешь, что променял настоящее на фальшивку. Когда поймешь, что твой благородный порыв никому не был нужен.

Каждое слово было ударом. Юнги намеренно делал ему больно, наказывая за этот выбор.

– Я… я согласен, – прошептал Чонгук, опустив голову. Он заслужил эту жестокость.

– Вот и отлично, – бросил Юнги. Он обошел Чонгука и направился к выходу из студии. – Собирай его вещи. Мы уезжаем через час. И не смей ему ничего говорить. Для него это будет спасением. А для тебя… для тебя это будет напоминанием о твоей глупости.

Дверь за ним захлопнулась, оставляя Чонгука одного в полумраке студии. Он без сил опустился на пол. Он победил. Он добился своего. Чимин будет спасен.

Так почему же было так больно, словно его собственное сердце только что вырвали из груди голыми руками?

***

Сборы прошли в сюрреалистичной тишине. Чонгук прокрался в комнату Чимина. Тот спал, свернувшись калачиком, и даже во сне его лицо было несчастным. Чонгук на цыпочках, стараясь не издать ни звука, достал сумку и начал складывать в нее вещи омеги. Руки дрожали. Каждая сложенная футболка, каждая пара джинсов казались неподъемными. Он чувствовал себя предателем и спасителем одновременно.

Когда он закончил, в комнату вошел Юнги. Он бросил взгляд на спящего Чимина, затем на Чонгука.

– Иди к себе, – тихо приказал он.

Чонгук кивнул и вышел, не смея обернуться. Он не хотел видеть, как Юнги будет будить Чимина. Не хотел видеть надежду и смятение на лице другого омеги.

Он заперся в своей комнате и прислонился к двери, слушая. Он услышал тихий голос Юнги, потом удивленный, сонный лепет Чимина. Было не разобрать слов, но в голосе Чимина не было страха. Только недоумение. Затем послышались тихие шаги в коридоре, щелчок входной двери.

И все. Они ушли.

Тишина, которая опустилась на дом, была абсолютной, мертвой. Чонгук сполз по двери на пол. Он сделал это. Он убрал со своей дороги единственного человека, который видел в нем не мебель, а алмаз. Он собственными руками разрушил мост, который тот начал строить к его сердцу, и все ради того, чтобы спасти другого.

Прошло, может быть, два часа. Чонгук не двигался. Он сидел на полу, пустой и сломанный, и ждал. Он знал, что скоро вернется Тэхён.

И он вернулся.

Хлопнула входная дверь, и по дому прокатился его запах – сандал и горький шоколад, на этот раз с нотками алкоголя и раздражения.

– Чимин! – громко позвал он. – Я дома! Я принес тебе то, что ты просил!

Тишина.

– Чимин? – уже не так уверенно позвал Тэхён. Послышались его быстрые шаги. Он распахнул дверь в комнату Чимина. – Какого черта?

Чонгук услышал, как Тэхён прошел по дому, заглядывая во все комнаты. Наконец, дверь в его комнату с силой распахнулась, ударившись о стену.

На пороге стоял Тэхён. Его глаза метали молнии.

– Где он? – прорычал альфа, впиваясь в Чонгука яростным взглядом. – Где Чимин?

Чонгук молча смотрел на него. Сказать правду? Сказать, что его увез Юнги? Тэхён бы взбесился и, возможно, поехал бы за ними. Этого нельзя было допустить.

– Я… я не знаю, – тихо ответил он.

– Не знаешь? – Тэхён шагнул в комнату, и Чонгук инстинктивно вжался в стену. – Ты лжешь! Вы, омеги, вечно в сговоре! Куда он делся?

– Я правда не знаю, – повторил Чонгук, и в его голосе звенела такая искренняя безысходность, что на мгновение Тэхён заколебался.

Но лишь на мгновение. Он оглядел комнату, затем снова посмотрел на Чонгука. Его взгляд остановился на забинтованном пальце омеги.

– Это Юнги-хён его увез, да? – догадался он, и его лицо исказилось от ярости. – Этот ублюдок! Он все-таки его забрал! А ты ему помог!

– Нет! – крикнул Чонгук.

– Заткнись! – рявкнул Тэхён. Он схватил Чонгука за ворот футболки и рывком поднял на ноги, впечатывая в стену. Удар головой о стену был глухим, и в глазах на миг потемнело. – Из-за тебя! Это все из-за тебя! Если бы ты не путался под ногами, он бы не обратил на него внимания! Ты все испортил!

Чонгук смотрел в искаженное гневом лицо альфы, которого он когда-то так сильно любил. И не чувствовал ничего. Ни любви, ни страха. Только оглушающую пустоту и тупую боль в затылке.

Щит, который так долго и незаметно выстраивал вокруг него Юнги, рухнул. И теперь он был один на один с бурей.

Тэхён был прав. Он все испортил.

Эхо чужой боли, которое он так отчаянно пытался заглушить, наконец затихло. Оно уступило место оглушительному, нарастающему грохоту его собственной. И Чонгук понял, что этот грохот ему придется слушать в полном одиночестве.