← Назад к обзору

почему не я

Прах к праху

Время утратило свои привычные очертания. Оно больше не делилось на дни и ночи, на завтраки и ужины. Оно превратилось в вязкую, серую массу, состоящую из боли, страха и тишины. Прошло три месяца с того утра, когда Юнги и Чимин ушли. Для Чонгука эти три месяца слились в один бесконечный день, наполненный служением и унижением.

Его утро начиналось не с будильника, а с боли. Тупая, ноющая боль в ребрах, где расцветал свежий синяк. Острая боль в затылке, который все еще помнил удар о стену. Фантомная боль в душе, которая давно уже превратилась в одну сплошную рану. Он вставал с постели тихо, на цыпочках, чтобы не разбудить альфу, спящего в своей комнате после очередной ночной вылазки.

Первым делом – ванная. Зеркало стало его врагом. Оно безжалостно отражало то, во что он превратился. Огромные, темные круги под глазами, в которых утонул былой блеск. Впалые щеки, искусанные до крови губы. И синяки. Они были повсюду. Желтые, фиолетовые, зеленоватые – уродливая карта жестокости Тэхёна, нарисованная на его теле. Он научился их скрывать. Длинные рукава, высокие воротники, толстый слой консилера. Он стал мастером иллюзий, пряча свой ад от несуществующих зрителей.

Затем – кухня. Он убирал пустые бутылки из-под соджу, окурки в пепельнице, остатки еды, которую Тэхён заказывал поздно ночью. Он мыл, чистил, драил, стирал, превращая дом, ставший его тюрьмой, в безупречно чистую клетку. Он готовил завтрак, зная, что Тэхён к нему, скорее всего, не притронется. Но он все равно готовил. Его любимый омлет, его любимый кофе. Это был ритуал, рудимент той прошлой жизни, где он еще верил, что его забота может что-то значить. Теперь это была просто обязанность. Работа. Способ доказать, что он все еще полезен. Что его еще не стоит выбрасывать, как сломанную вещь.

Тэхён потерял Чимина, и его мир рухнул. Но вместо того, чтобы рассыпаться в прах, он решил превратить в прах мир Чонгука. Вся его ярость, вся его фрустрация, вся его боль от потери объекта своей одержимости обрушилась на единственного, кто остался рядом. Чонгук стал его боксерской грушей, его слугой, его личной вещью, на которой можно было срывать злость.

– Эй, ты, – раздавался ленивый голос из спальни, и Чонгук вздрагивал, роняя вилку. – Принеси воды.

Он нес воду.

– Почему пол липкий? Я что, должен жить в грязи?

Он мыл пол, стоя на коленях, пока Тэхён смотрел на него сверху вниз с презрительной усмешкой.

– Ужин отвратительный. Ты совсем разучился готовить? Бесполезное создание.

Он молча выбрасывал в мусорное ведро еду, на которую потратил несколько часов, и глотал слезы, которые нельзя было показывать.

Любовь к Тэхёну умерла. Она не угасла красиво, как закатное солнце. Она сгнила заживо, отравленная жестокостью и безразличием. На ее месте не осталось ничего, кроме выжженной пустыни страха. Он больше не любил его. Он его боялся. Животным, первобытным страхом, который заставлял сердце замирать от звука его шагов, а тело – инстинктивно съеживаться.

Самым страшным была ночь. Не каждая, но достаточно часто, чтобы Чонгук перестал ждать от темноты покоя. Когда Тэхён возвращался пьяным и злым, его запах сандала и шоколада становился удушающим, агрессивным. Он находил Чонгука в его маленькой комнате, и омеге некуда было бежать.

– Ты ведь этого хотел, да? – шипел Тэхён ему в ухо, вдавливая в матрас. – Хотел, чтобы я обратил на тебя внимание? Ну вот, я здесь. Наслаждайся.

Это не было похоже на страсть. Это было наказание. Акт доминирования, утверждения власти. Он брал его грубо, зло, как будто пытался стереть с его кожи фантомные следы чужого внимания, чужой защиты. Он насиловал не только тело, но и душу, раз за разом доказывая Чонгуку его полное ничтожество.

После этого Тэхён просто уходил, оставляя его лежать в темноте, сломанного и униженного. А Чонгук не плакал. Слезы кончились. Он просто лежал, глядя в потолок, и ждал, когда боль в теле станет сильнее боли в душе. Он ждал утра, чтобы снова встать, спрятать синяки и пойти готовить завтрак для своего мучителя.

Он обещал Юнги остаться. Он обещал наслаждаться своей жертвой в полной мере. И он держал слово.

В один из таких серых, безликих дней, когда тишина в доме казалась особенно оглушительной, его телефон, давно забытый на тумбочке, вдруг ожил. Мелодия рингтона прозвучала так громко и неуместно, что Чонгук вздрогнул, едва не выронив тарелку. Он не помнил, когда ему в последний раз кто-то звонил.

Дрожащей рукой он взял телефон. На экране светилось имя: «Чимин-хён».

Сердце ухнуло куда-то в пятки. Чимин. Он не звонил ни разу за все это время. Чонгук смотрел на экран, и в его голове пронеслась тысяча мыслей. Что случилось? Ему плохо? Юнги его обидел? Его жертва была напрасной?

Он провел пальцем по экрану.

– Алло? – его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо.

– Чонгук-а! Привет! Я тебя не разбудил? – голос Чимина был таким, каким Чонгук его почти забыл: звонким, солнечным, полным жизни.

– Нет… Чимин-хён. Привет. – Чонгук сел на край кровати, чувствуя, как слабеют ноги. – Как… как ты?

– О, я прекрасно! Просто замечательно! Прости, что так долго не звонил, мы тут обустраивались, столько дел… Ты не представляешь!

В голосе Чимина плескалось такое неприкрытое счастье, что у Чонгука заломило в груди. Его жертва не была напрасной. Чимин был счастлив. Эта мысль должна была принести облегчение, но вместо этого она лишь сильнее подчеркнула глубину его собственного несчастья.

– Я… я рад за тебя, хён. Очень рад.

– Я просто хотел узнать, как ты. Мы тут с Юнги-хёном говорили, и я подумал, что совсем тебя забросил. Как вы там? Как Тэхён? Все наладилось?

Вопрос был задан с такой невинной прямотой, что Чонгук на мгновение потерял дар речи. Наладилось ли? Он опустил взгляд на свои руки. На костяшках пальцев ссадины – вчера он плохо отмыл кастрюлю. Под рукавом домашней кофты прятался уродливый синяк в форме пятерни.

– Да… – прошептал он, чувствуя, как ложь царапает горло. – Да, все хорошо. Мы… мы привыкаем друг к другу.

– Правда? Я так рад это слышать! – искренне воскликнул Чимин. – Я так переживал, что он будет злиться из-за меня. Но я знал, что он увидит, какой ты на самом деле. Ты ведь такой добрый, Чонгук-а. Любой альфа был бы счастлив иметь такого омегу.

Любой. Кроме Тэхёна.

– А Юнги-хён… он… он хорошо к тебе относится? – спросил Чонгук, цепляясь за эту тему, как за спасательный круг, чтобы не говорить о себе.

На том конце провода Чимин счастливо вздохнул.

– Ох, Чонгук, он такой… другой. Совсем не такой, каким я его себе представляла. Он все еще бывает колючим и немногословным, но… это все снаружи. Он очень заботливый. По-своему. Знаешь, на днях похолодало, так он принес мне самое теплое пальто, какое только нашел. Сказал, что я вечно мерзну. Он помнит, какой чай я люблю, и всегда заваривает его для меня по утрам. А когда я смотрю фильмы и начинаю плакать, он делает вид, что ему все равно, но я вижу, как он незаметно кладет рядом коробку с салфетками. Он никогда не говорит громких слов, но я чувствую его заботу в каждом жесте. Я… я думаю, я начинаю понимать его. И мне кажется… мне кажется, он тоже начинает видеть меня.

Чонгук слушал, и каждая деталь, каждое слово о заботе Юнги было для него маленьким ножом в сердце. Он представил, как Юнги заваривает чай для Чимина. Как покупает ему пальто. Как молча подает салфетки. Тот самый Юнги, который защищал его, Чонгука. Который съел его остывший суп. Который смотрел на него так, будто он – единственный свет в этом проклятом доме.

Он отдал все это Чимину. Собственными руками.

– Это… это прекрасно, хён, – с трудом выдавил он.

– Да! А еще он пишет музыку. Иногда он запирается в студии на всю ночь, а утром я слышу такие красивые мелодии… Он говорит, что это просто работа, но я знаю, что он пишет обо всем, что чувствует. Мне кажется, одна из мелодий… про нас. Она такая… нежная и немного грустная. Как будто он боится поверить в свое счастье.

Чонгук закрыл глаза. Он знал эти мелодии. Он слышал их обрывки по ночам, доносящиеся из-за двери студии. Только тогда они казались ему адресованными не Чимину.

– Чонгук-а, ты тут? – голос Чимина вернул его в реальность.

– Да, я здесь. Прости, задумался.

– Я так рад, что у тебя все хорошо! Правда! Я так за вас с Тэхёном болею! Может, мы как-нибудь встретимся все вместе? Когда-нибудь?

– Да… конечно. Когда-нибудь, – эхом повторил Чонгук.

– Ладно, я побегу, Юнги-хён зовет обедать. Ты береги себя, ладно? И передавай привет Тэхёну! Пока!

– Пока, хён.

Звонок оборвался. Чонгук еще несколько секунд держал телефон у уха, слушая короткие гудки. Затем он медленно опустил руку.

Он сидел на кровати в оглушительной тишине своей комнаты, и по его щекам катились беззвучные слезы. Первые слезы за много недель. Это были не слезы боли или обиды. Это были слезы по упущенной возможности. По тому призрачному шансу на счастье, который он сам же и уничтожил.

Он променял настоящее на фальшивку.

Слова Юнги, сказанные в ту ночь в студии, прозвучали в его голове с оглушительной ясностью. «А я хочу увидеть, как будешь страдать ты, когда поймешь, что твой благородный порыв никому не был нужен».

Он страдал. О, как же он страдал.

Он не услышал, как открылась входная дверь. Он понял, что Тэхён дома, только когда его резкий, пропитанный улицей и раздражением запах заполнил коридор. Чонгук быстро вытер слезы и вскочил, чтобы пойти на кухню и разогреть ужин. Нельзя, чтобы Тэхён увидел его таким. Любое проявление эмоций, кроме покорности, каралось.

Но было поздно. Тэхён стоял в дверях его комнаты, скрестив руки на груди. Он выглядел уставшим и злым. Видимо, день на работе не задался.

– Что сидишь? – лениво протянул он. – Или ты решил, что сегодня выходной?

– Нет, я… я уже иду, – пробормотал Чонгук, пытаясь прошмыгнуть мимо него.

Но Тэхён преградил ему путь. Он вгляделся в лицо омеги, и его глаза сузились.

– Ты плакал?

– Нет, – слишком быстро ответил Чонгук. – Мне просто что-то в глаз попало.

Тэхён усмехнулся, но усмешка вышла злой.

– Ври кому-нибудь другому. Что, опять себя жалеешь? Или, может, ты не по мне слезы льешь? Может, ты по своему спасителю соскучился?

Он схватил Чонгука за подбородок, больно сжимая пальцами, и заставил посмотреть на себя.

– Думаешь, я не знаю, что он тебе названивает? – прошипел альфа.

Чонгук замер. Он не знал. Тэхён проверял его телефон?

– Это был Чимин… – прошептал Чонгук.

– Мне плевать, кто это был! – рявкнул Тэхён, и его запах стал почти невыносимым. – Они там воркуют, а ты тут сидишь и сопли на кулак наматываешь! Думаешь, ему есть до тебя дело? Он тебя использовал, чтобы увести Чимина у меня из-под носа! А ты, идиот, ему помог!

– Это неправда…

– Заткнись!

Тэхён оттолкнул его так сильно, что Чонгук пошатнулся и ударился спиной о стену. Он зашипел от боли.

– Я голоден, – бросил Тэхён, разворачиваясь. – Чтобы через десять минут ужин был на столе. И если он будет таким же дерьмовым, как твое настроение, пеняй на себя.

Чонгук смотрел ему в спину, и что-то внутри него, что-то давно сломанное и покорное, вдруг взбунтовалось. Это была не смелость. Это было отчаяние.

– Почему ты так со мной поступаешь? – тихо спросил он.

Тэхён замер на пороге. Он медленно обернулся. На его лице было искреннее недоумение, сменившееся яростью.

– Что ты сказал?

– Я все для тебя делаю, – голос Чонгука дрожал, но он продолжал. – Я убираю, готовлю, я… я терплю все. Что еще тебе нужно? Почему ты не можешь просто… оставить меня в покое?

Это была ошибка. Страшная, фатальная ошибка. Он нарушил главное правило выживания: быть невидимым.

Тэхён медленно подошел к нему. В его глазах плескалось холодное бешенство.

– Оставить тебя в покое? – прошипел он, наклоняясь к самому лицу Чонгука. – Ты хочешь покоя? А я хочу, чтобы Чимин был здесь! Но его здесь нет! И знаешь, кто в этом виноват? Ты! Ты и твой драгоценный Юнги-хён! Вы все у меня отняли! Так что нет, Чонгук. Покоя у тебя не будет. Никогда.

Он схватил его за волосы, оттягивая голову назад.

– Ты будешь моим напоминанием, – выдохнул он ему в губы, и от запаха алкоголя у Чонгука закружилась голова. – Напоминанием о том, что у меня украли. И ты будешь платить за это. Каждый день.

В ту ночь все было хуже, чем обычно. Жестокость Тэхёна была не пьяной и импульсивной, а холодной и расчетливой. Он не просто наказывал. Он уничтожал.

Когда все закончилось, Чонгук не двигался. Он лежал на своей кровати, глядя в потолок, и чувствовал, как последние остатки его души рассыпаются в прах.

Тэхён ушел, бросив через плечо:

– И не забудь убрать в гостиной. Я там бутылку разбил.

Чонгук не ответил. Он дождался, пока шаги альфы стихнут, а потом медленно, преодолевая боль в каждой клетке тела, встал. Он побрел в ванную, опираясь о стены.

Он включил свет и посмотрел в зеркало.

Из зазеркалья на него смотрело чужое, измученное лицо с пустыми глазами. На шее алел свежий след от укуса – метка собственника, поставленная без любви, лишь для унижения. Из разбитой губы текла тонкая струйка крови.

Он вспомнил слова Юнги. «Даже самый красивый алмаз, если его постоянно топтать в грязи, будет выглядеть как обычный камень. Но стоит его поднять и отмыть… он снова начнет сиять».

Он, Чонгук, был этим алмазом. А теперь… теперь он был просто грязным камнем. И никто не собирался его поднимать и отмывать. Человек, который хотел это сделать, сейчас заваривал чай для другого омеги и покупал ему теплое пальто.

Чонгук протянул дрожащую руку и коснулся своего отражения. Холодное стекло.

Он заплатил за чужое счастье. Он отдал все, что у него было, и даже то, чего не было – свой призрачный шанс. И теперь у него не осталось ничего.

Совсем ничего. Даже себя.