← Назад к обзору

почему не я

Пыль на сломанных крыльях

Прошло два месяца. Или две вечности. Чонгук перестал считать дни. Они слились в одну бесконечную, серую массу, липкую и безвкусную, как остывшая овсянка. Дом, некогда бывший для него одновременно и раем, и адом, теперь стал просто адом. Без оттенков. Без полутонов. Без запаха кофе и мяты, который раньше, сам того не осознавая, он искал в воздухе как якорь, как доказательство того, что где-то в этом хаосе есть холодный, но нерушимый порядок.

Теперь порядка не было. Был только Тэхён.

Тэхён, лишившийся своей одержимости, своей недостижимой цели в лице Чимина, превратился в чистое, концентрированное зло. Его ярость, раньше имевшая четкий вектор, теперь растеклась по дому, как ядовитый туман, и единственным, кто мог этот туман вдыхать, был Чонгук.

Он стал для Тэхёна всем. Боксерской грушей, когда альфа возвращался пьяным и злым после очередной неудачной попытки забыться. Слугой, который должен был с молниеносной скоростью убирать последствия его вспышек гнева – разбитые тарелки, опрокинутые стулья, разлитое вино. Поваром, который готовил изысканные ужины на одного, потому что Тэхён почти не ел дома, но требовал, чтобы еда была готова. И, что было самым страшным, он стал вещью. Безмолвной, безответной плотью, в которую альфа выплескивал свою фрустрацию, свою тоску по другому омеге, свою ненависть к Юнги, свою ненависть к самому себе.

Ночи были худшими. Днем Чонгук мог раствориться в работе, в бесконечной уборке, в монотонных движениях ножа по разделочной доске. Он мог превратить себя в функцию, в механизм. Но ночью Тэхён приходил в его маленькую комнату, и механизм ломался. Альфа не утруждал себя прелюдиями или словами. Его запах сандала и горького шоколада, теперь всегда смешанный с едким запахом алкоголя, душил, парализовал волю. Он брал то, что считал своим по праву, грубо и безразлично, словно пользуясь неодушевленным предметом.

Чонгук не боролся. Не было сил. Не было смысла. В самый первый раз он пытался, плакал, умолял, взывал к той крупице света, что когда-то увидел в Тэхёне. В ответ он получил лишь пощечину и злой, пьяный шепот в самое ухо: «Это твоя плата. За то, что ты помог ему увести Чимина. Ты остался здесь вместо него. Так выполняй его обязанности».

После этого Чонгук замолчал. Он научился отключаться. Его сознание уходило куда-то далеко, оставляя тело здесь, на растерзание. Он смотрел в потолок, считал трещинки на штукатурке и думал о том, что алмаз, который так долго топтали в грязи, не просто перестал сиять. Он раскрошился в пыль. И эту пыль теперь каждый день втаптывали еще глубже.

Сегодняшнее утро ничем не отличалось от предыдущих. Чонгук стоял на кухне, натирая до блеска столешницу. Руки двигались сами по себе. На нем была мешковатая толстовка с длинными рукавами, скрывающая свежие синяки на запястьях. Он бросил взгляд на свое отражение в дверце микроволновки. Бледное, исхудавшее лицо, огромные, пустые глаза с темными кругами под ними. Он не узнавал себя. Тот мальчик, что с любовью готовил кимчитигэ, умер. Осталась лишь эта оболочка.

Тэхён вошел на кухню, неся с собой волну холодного воздуха с улицы и запах дорогих сигарет. Он бросил ключи от машины на стол.

– Кофе, – коротко приказал он, даже не взглянув на Чонгука.

Омега молча повернулся к кофемашине. Раньше он варил кофе в турке, как Юнги. Но Тэхён разбил ее в один из приступов ярости, прорычав, что не желает видеть в доме ничего, что напоминало бы о «том ублюдке».

Чонгук поставил чашку перед альфой. Тэхён сделал глоток, поморщился.

– Горький. Как и моя жизнь, благодаря некоторым.

Он посмотрел на Чонгука. В его взгляде не было ненависти. Было что-то хуже – холодное, пресыщенное презрение.

– Вечером придут гости. Приготовь что-нибудь приличное. Чтобы не пришлось краснеть за тебя перед людьми. Полы вымой. И приведи себя в порядок, чтобы не пугать народ своим видом.

Чонгук лишь кивнул. Слова больше не ранили. Они были просто шумом, фоном его существования.

– Что ты молчишь, как рыба? – раздраженно спросил Тэхён. – Язык проглотил?

– Я все сделаю, – тихо ответил Чонгук.

– Вот и отлично.

Тэхён допил кофе, встал и направился к выходу. Уже в дверях он обернулся.

– И не смей показываться гостям на глаза. Будешь сидеть в своей комнате. Твое место там.

Дверь за ним захлопнулась. Чонгук остался один в оглушительной тишине. Место. Его место было определено. В грязи. В темноте. В одиночестве. Он сам выбрал эту судьбу.

«Я хочу увидеть, как будешь страдать ты, когда поймешь, что променял настоящее на фальшивку».

Слова Юнги эхом отдавались в его голове каждый день. И каждый день он понимал их все отчетливее. Он променял шанс на спасение, шанс на то, чтобы его сердце подобрали и отмыли, на благородный порыв, который обернулся пыткой. Чимин был счастлив. Чонгук знал это. И это было единственным, что удерживало его от того, чтобы окончательно не сойти с ума.

***

Телефон зазвонил, когда Чонгук заканчивал накрывать на стол в гостиной. Идеально белая скатерть, начищенные до блеска приборы, хрустальные бокалы. Все было безупречно. Как и требовал Тэхён.

Чонгук вздрогнул от неожиданности. Ему почти никогда не звонили. Он достал из кармана старенький телефон. На экране светилось имя: «Чимин-и».

Сердце пропустило удар. Чимин не звонил ему с тех пор, как уехал. Они обменялись парой коротких сообщений в первую неделю, где Чимин благодарил его за все, а Чонгук уверял, что у него все в порядке. И все.

Дрожащей рукой он нажал на кнопку ответа.

– Алло?

– Гуки! Привет!

Голос Чимина был таким… счастливым. Звонким, как колокольчик, наполненным солнцем и смехом. Чонгук невольно улыбнулся, и эта улыбка ощущалась на его лице чем-то чужеродным, как засохшая маска.

– Чимин-и… Привет. Как ты?

– О, Гуки, я так счастлив! – защебетал Чимин на том конце провода. – Я даже не могу тебе передать! Мы сейчас в Чеджу. Здесь так красиво! Море, солнце… Юнги-хён снял для нас домик прямо на берегу.

При имени Юнги сердце Чонгука болезненно сжалось. Он прислонился к стене, чтобы не упасть.

– Это… это здорово, Чимин-и. Я очень за тебя рад.

– Правда? А я так за тебя волновался. Как ты там? Как… Тэхён? Он не обижает тебя?

Вопрос повис в воздухе. Чонгук посмотрел на свои руки, на бледную кожу, на которой проступали синеватые вены и желтоватые пятна старых синяков. Он посмотрел на идеально накрытый стол, который через несколько часов будет разрушен пьяной компанией. Он вспомнил прошлую ночь.

– Все хорошо, – солгал он, и ложь далась ему на удивление легко. Он уже привык лгать. В первую очередь, самому себе. – У нас все… спокойно. Тэхён много работает.

– Слава богу! – с облегчением выдохнул Чимин. – Я так боялся оставлять тебя одного. Юнги-хён тоже переживал.

Чонгук замер.

– Юнги?

– Да! Он не показывает, конечно, он же такой… сам знаешь. Но я видела, как он несколько раз смотрел на твой номер в телефоне. Он спрашивал, писал ли ты мне. Мне кажется, он чувствует ответственность за то, что оставил тебя там. Он очень хороший, Гуки. Совсем не такой, каким кажется. Он такой заботливый! Он готовит мне завтраки, представляешь? И вчера мы гуляли по пляжу, и он… он держал меня за руку.

Чонгук закрыл глаза. Каждое слово Чимина было маленьким раскаленным гвоздем, который вбивали в его сердце. Заботливый Юнги. Юнги, который готовит завтраки. Юнги, который держит за руку. Все то, чего Чонгук никогда не получит. Все то, от чего он отказался сам.

– Я… я так рад за вас, – прошептал он, чувствуя, как к горлу подступает ком.

– Ой, он идет! – вдруг торопливо сказал Чимин. – Мне пора. Я просто хотел услышать твой голос и убедиться, что ты в порядке. Береги себя, ладно? Я позвоню еще!

– Хорошо, Чимин-и. И ты… будь счастлив.

– Я уже счастлив! Пока, Гуки!

В трубке раздались короткие гудки. Чонгук медленно опустил телефон. Он стоял посреди идеально убранной гостиной, и по его щекам текли беззвучные слезы. Слезы не за себя. Слезы радости за друга. И от этого было еще больнее.

Он не слышал, как открылась входная дверь. Он понял, что Тэхён вернулся, только когда тот вырвал телефон из его руки.

– С кем это ты воркуешь?

Тэхён посмотрел на экран, на последний вызов. Его лицо мгновенно окаменело.

– Чимин? – прошипел он. – Ты разговаривал с Чимином?

Чонгук отшатнулся.

– Он… он просто позвонил узнать, как дела.

– Как дела? – Тэхён злобно рассмеялся. Он швырнул телефон Чонгука об стену. Аппарат разлетелся на куски. – Он звонит тебе, чтобы узнать, как дела, в то время как мой номер у него в черном списке! Он смеется надо мной, да? Вы все смеетесь надо мной!

– Нет, Тэхён, это не так! – Чонгук выставил руки вперед, пытаясь защититься.

– А что он еще сказал? – Тэхён шагнул к нему, его глаза горели яростью. – Рассказывал, как он счастлив с моим драгоценным хёном? Как тот его ублажает? А? Говори!

– Пожалуйста, не надо…

– Говори!

Тэхён схватил его за волосы, с силой дернув голову назад. Чонгук вскрикнул от боли.

– Он сказал… что они на Чеджу, – всхлипнул он. – Что Юнги заботится о нем.

– Заботится… – Тэхён буквально выплюнул это слово. Его хватка на волосах Чонгука усилилась. – Значит, тот ледяной ублюдок способен заботиться. А ты, значит, сидишь тут, слушаешь про их счастье и мечтаешь, чтобы о тебе тоже кто-то позаботился? Может, тоже Юнги?

– Нет! Я ни о чем не мечтаю!

– Лжешь! – прорычал Тэхён. Он поволок Чонгука в центр комнаты, швырнув его на пол так, что омега ударился плечом об ножку стола. Боль пронзила тело, но он даже не успел ее осознать. Тэхён навис над ним, как хищник. Его запах, тяжелый и пьянящий, заполнил все пространство. – Ты жалеешь, да? Жалеешь, что остался здесь? Думаешь, что если бы ты не вымолил для Чимина спасение, то Юнги бы забрал тебя? И заботился бы о тебе?

Чонгук молчал, сжавшись в комок. Он боялся дышать.

– Я покажу тебе заботу, – прошипел Тэхён ему в ухо. – Я о тебе позабочусь. Так, что ты забудешь, как выглядят другие альфы. Так, что ты будешь молить меня о пощаде.

Он рванул на Чонгуке толстовку. Ткань затрещала. Прохладный воздух коснулся кожи, покрытой свежими и старыми синяками. Тэхён окинул их взглядом, и на его лице появилась уродливая усмешка.

– Красиво. Моя работа. Чтобы все знали, чей ты.

Он начал расстегивать ремень на своих брюках. Чонгук зажмурился, его тело била крупная дрожь. Нет. Только не здесь. Не сейчас. Не после звонка Чимина. Не после того, как он услышал о счастье, которого лишился.

– Тэхён, пожалуйста… гости… – пролепетал он, цепляясь за последнюю соломинку.

– Гости подождут, – ледяным тоном ответил альфа. – У меня есть дело поважнее. Мне нужно напомнить своей вещи, где ее место.

Чонгук больше не сопротивлялся. Он снова отключился, ушел в спасительную пустоту. Он чувствовал боль, унижение, чувствовал, как его тело используют, как ломают остатки его души. Он слышал тяжелое дыхание Тэхёна, его злой шепот, в котором смешались имена – Чимин, Юнги, и его собственное, произносимое как проклятие.

Он лежал на дорогом ковре посреди гостиной, под идеально накрытым столом, и чувствовал, как последние осколки его личности превращаются в пыль. Пыль на сломанных, окровавленных крыльях.

Когда все закончилось, Тэхён просто встал, поправил одежду и бросил на него взгляд, полный брезгливости.

– Убери здесь. И себя в порядок приведи. И чтобы через час я тебя не видел.

Он ушел в ванную, оставив Чонгука лежать на полу.

Несколько минут омега не двигался. Он просто смотрел в потолок, на котором отражались блики от хрустальных бокалов. Бокалов, из которых скоро будут пить гости, смеяться, говорить о чем-то своем, не подозревая, что несколькими метрами ниже, на этом самом ковре, только что растоптали человека.

Потом он заставил себя пошевелиться. Боль была повсюду – в теле, в душе, в каждом вдохе. Он медленно поднялся. Подобрал с пола разорванную толстовку, прикрывая наготу. На ковре осталось темное пятно. Нужно будет убрать.

Он побрел в свою комнату, как автомат. Запер дверь. Добрался до ванной, включил душ. Горячая вода обжигала кожу, но не могла смыть грязь, которая, казалось, въелась в самую его суть. Он тер себя мочалкой до красноты, до боли, но ощущение чужих рук, чужого запаха не проходило.

Выйдя из душа, он посмотрел на себя в зеркало. На плече расплывался новый, багровый синяк. На шее алели следы пальцев. В глазах не было ничего. Пустота.

Он механически оделся в чистое, нашел в аптечке мазь, чтобы хоть как-то скрыть самые заметные следы. Скоро придут гости. Нужно быть тихим. Невидимым.

Он уже собирался выйти из ванной, когда его взгляд упал на мусорное ведро. Там, среди ватных дисков и пустых тюбиков, лежал старый, пожелтевший пластырь. Тот самый, которым Юнги заклеил его порезанный палец. Чонгук сам его выбросил пару дней назад.

Он не знал почему, но он наклонился и достал его. Маленький, грязный кусочек пластыря. Воспоминание о другом прикосновении. Осторожном. Заботливом, хоть и холодном.

Он сел на край ванны и сжал этот пластырь в кулаке. И впервые за этот страшный вечер заплакал. Не беззвучно, как обычно. А в голос, сотрясаясь всем телом, зажимая рот ладонью, чтобы никто не услышал. Он плакал не от боли и не от унижения. Он плакал по себе. По тому мальчику, которого больше нет. По тому шансу, который он упустил. По тому алмазу, который так и не смог засиять.

***

Далеко отсюда, на залитом солнцем балконе с видом на бирюзовое море, сидел Мин Юнги. В руках у него была чашка с остывшим кофе. Рядом, положив голову ему на плечо, дремал Чимин. Его лицо было умиротворенным и абсолютно счастливым. Его нежный запах персиков и ванили смешивался с соленым морским бризом.

Юнги выполнил свою часть уговора. Он забрал Чимина. Он окружил его заботой, которую тот так отчаянно искал. Он был с ним нежен, насколько позволяла его натура. Он давал ему все, что мог, кроме одного – своего сердца.

Чимин был счастлив. Он расцвел, словно цветок, который наконец-то начали поливать. Он смеялся, пел, танцевал на песке и смотрел на Юнги с обожанием. И это обожание было для альфы самой изощренной пыткой. Потому что каждый раз, когда он смотрел в счастливые глаза Чимина, он видел перед собой другие глаза – большие, оленьи, полные слез и отчаяния, в тот момент, когда он опускался перед ним на колени в темной студии.

Он достал телефон. Открыл контакты. Чон Чонгук.

Он обещал себе не вмешиваться. Это был выбор Чонгука. Его наказание. Его урок. Юнги должен был быть жестоким и последовательным.

Но он не мог.

Каждую ночь ему снился один и тот же кошмар: пустая гостиная, запах алкоголя и страха, и Тэхён, нависающий над хрупкой фигурой на полу. Он просыпался в холодном поту, и запах кофе и мяты в его спальне становился удушающе горьким.

Чимин что-то пробормотал во сне и прижался к нему теснее. Юнги осторожно погладил его по волосам. Он дал этому омеге рай. Но какой ценой? Ценой ада для другого. Для того, кто был для него единственным смыслом в этом проклятом мире.

Палец завис над кнопкой вызова. Что он скажет? «Ты в порядке?» Глупый вопрос. Конечно, он не в порядке. «Я приеду за тобой?» Это будет нарушением уговора. Это будет означать, что жертва Чонгука была напрасной.

«Променял настоящее на фальшивку».

Он сам это сказал. Но сейчас, глядя на спящего Чимина, он думал о том, что, возможно, ошибся. Возможно, они оба променяли настоящее на фальшивку. Чонгук променял его защиту на благородство. А он, Юнги, променял свою любовь на исполнение чужой просьбы, на этот фальшивый, идиллический рай с омегой, который никогда не сможет занять место в его сердце.

Он стер так и не набранное сообщение. Закрыл контакты. Но не убрал телефон. Он просто сидел, глядя на темный экран, на котором отражалось его собственное холодное, измученное лицо.

Он дал себе слово. Он будет ждать. Он даст Чонгуку дойти до самого дна, до той точки, когда его благородство иссякнет, когда он поймет свою ошибку. И тогда он вернется. И плевать на уговоры. Плевать на Чимина. Плевать на Тэхёна. Он вернется и заберет то, что принадлежит ему. Даже если от этого алмаза останется лишь горстка пыли. Он соберет эту пыль. И заставит ее сиять снова.

А пока он будет сидеть здесь, в своем фальшивом раю, и слушать эхо чужой боли, которое доносилось до него даже через сотни километров. И эта боль была громче любого крика.