половина моя.
Огонь под кожей
Дорога номер один петляла вдоль темного, невидимого за стеной сосен океана. В открытые окна «шевроле» врывался сырой, стылый ветер, пахнущий водорослями, солью и прелой хвоей, но даже он не мог выветрить из салона удушливый, липкий дух бойни. Запекшаяся свиная кровь на одежде заскорузла, превратилась в корку, которая стягивала кожу лица и шеи, словно высохшая грязь.
Мотель назывался «Морской бриз», хотя никакого бриза здесь не было — лишь покосившийся одноэтажный барак с выцветшей неоновой вывеской, половина букв которой давно перегорела.
Томми заглушил двигатель. Он заставил себя выйти первым, оставив Кэрри в полумраке салона, натянул куртку повыше, чтобы скрыть залитый алым воротник рубашки, и бросил заспанному ночному администратору пятидесятидолларовую купюру, даже не потребовав сдачи. Старик за стойкой, пропахший дешевым табаком, скользнул мутным взглядом по разбитому плечу парня, по темным пятнам на манжетах, но деньги перевесили любые вопросы. Он молча швырнул на пластиковую стойку латунный ключ с гравировкой «Номер 4».
Когда Томми вернулся к машине и распахнул дверцу, Кэрри сидела абсолютно неподвижно. Её пальцы побелели, вцепившись в складки платья.
– Пойдем, – тихо позвал он, протягивая руку. – Здесь тихо. Никто нас не побеспокоит.
Она не ответила. Не приняла его руку. Медленно, словно заводная кукла с полуразряженной пружиной, Кэрри выбралась из машины и пошла следом за ним по гравию, глядя исключительно себе под ноги.
Внутри номер пах дешевым дезинфицирующим средством, сыростью и старыми пыльными шторами. Посередине стояла широкая кровать, застеленная полинялым покрывалом с аляповатыми пальмами, в углу тихо гудел древний пузатый телевизор с выключенным экраном, а сквозь приоткрытую дверь ванной виднелась эмалированная ванна на львиных лапах с ржавыми подтеками под краном.
Томми щелкнул выключателем. Тусклая желтая лампа под потолком замигала, неохотно озаряя их убогое убежище.
– Я включу воду, – сказал Томми, стараясь говорить бодро, хотя каждое движение отдавалось в ушибленном плече тупой, ноющей болью. Он скинул испорченный пиджак на пол, оставшись в перепачканной рубашке без галстука. – Тебе нужно согреться, Кэрри. Смыть эту дрянь. Я посмотрю, может, у них есть полотенца почище, или…
Он шагнул к ванной, но остановился, почувствовав, как морозный сквозняк внезапно прошелся по комнате, хотя окна были плотно закрыты.
Кэрри стояла перед мутным, покрытым сеткой серых крапинок зеркалом над комодом.
Она не двигалась. Она смотрела на свое отражение. На запекшиеся бурые потеки на щеках, на спутанные, слипшиеся волосы, на разорванный край розового атласа, превратившегося в грязную тряпку. Тиары больше не было, осталась лишь тонкая ссадина на виске.
И тишина, которая до этого казалась Томми спасительной, вдруг натянулась, зазвенела тонкой, вибрирующей струной.
– Кэрри? – нерешительно позвал он, делая шаг к ней.
Она медленно повернула голову.
Томми невольно замер на месте. Что-то изменилось. Та испуганная, беззащитная девочка, которая плакала у него на плече в спортзале и шептала слова благодарности в машине, исчезла. На него смотрело чужое, ожесточившееся лицо. Брови были сдвинуты, бледные губы скривились в уродливой, злой усмешке, а в глубине зрачков — там, где еще полчаса назад мерцали слезы, — медленно разгорался недобрый, янтарно-желтый огонек.
– Смыть эту дрянь? – повторила она его слова. Голос её звучал низко, с хрипотцой, разительно отличаясь от прежнего робкого шепота. В нем звенел металл. – Ты думаешь, это можно просто взять и смыть, Томми? Мылом и теплой водичкой?
– Кэрри, ты в шоке, это понятно…
– Не смей со мной так разговаривать! – внезапно выкрикнула она, и стеклянный плафон под потолком жалобно звякнул, качнувшись на проводе.
Томми дернулся, но остался стоять.
Она резко развернулась к нему всем телом. Руки её сжались в кулаки, ногти до белизны впились в ладони.
– «Ты в шоке, Кэрри, посиди тихо, Кэрри, выпей водички»! – процедила она, выплевывая слова с такой ядовитой ненавистью, будто они жгли ей язык. – Хватит ломать эту комедию, Росс. Шоу закончилось. Зрители разошлись. Ты отыграл свою роль до самого конца, можешь похлопать себе в ладоши!
– О чем ты говоришь? – Томми нахмурился, чувствуя, как внутри зарождается обида, глухая и несправедливая. – Какая комедия?
– Твоя! – сделав шаг к нему, Кэрри ткнула пальцем ему в грудь. В месте прикосновения ткань рубашки едва заметно задымилась статическим разрядом, и Томми кольнуло, словно иглой. – Твоя дурацкая, благородная, тошнотворная комедия! Ты ведь у нас святой, правда? Золотой мальчик, гордость школы! Решил спасти убогую уродину, снизошел до нее! Побыли на балу — и хватит!
Она рассмеялась — сухим, каркающим смехом, от которого у Томми мороз продрал по коже.
– Ты думаешь, я не знаю? – продолжала она, наступая на него, и с каждым ее шагом тяжелый старый комод за ее спиной вздрагивал, сдвигаясь на несколько миллиметров по дощатому полу. – Ты думаешь, я глупая? Слепая дура, которая поверила в сказку? Это Сью тебя подослала! Твоя идеальная Сьюзен! «Ой, бедняжка Кэрри, давайте кинем ей кость с барского стола, чтобы очистить совесть за душевую!»
– Кэрри, прекрати, – тихо, но жестко произнес Томми. – Сью тут ни при чем. То, что было там, на помосте…
– Заткнись! – сорвалась она на крик.
На прикроватной тумбочке с глухим треском лопнул граненый стакан. Осколки брызнули во все стороны, осыпав ковер.
В глазах Кэрри вспыхнул настоящий пожар. Это был не страх, не отчаяние — это была первобытная, пьянящая злоба загнанного зверя, который внезапно понял, что его клыки острее, чем у охотников. Она упивалась этой злобой. Она защищалась ею, как щитом, не подпуская к себе боль.
– Возвращайся к Сью, Томми! – с издевкой бросила она, запрокинув подбородок. – Вы же идеальная пара. Прекрасный принц и его белокурая принцесса. Вы так хорошо смотритесь вместе на заднем сиденье твоего блестящего шевроле! А я? Я просто цирковой номер, который пошел не по плану! Ты получил свою порцию геройства, тебя, наверное, в газетах напечатают: «Томми Росс спас безумную Кэрри от ведра с кровью»! Чего ты еще ждешь? Медали? Поцелуя в награду?
Она подошла вплотную. От нее пахло железом, гарью и грозой. Воздух между ними стал плотным, вязким, им трудно было дышать.
– Я видела тебя, Томми, – прошептала она, и её губы искривились в презрительной усмешке. Взгляд её блуждал по его лицу, колючий, препарирующий. – Я помню, каким ты был, когда мы ехали на этот чертов бал. Такой правильный. Такой… невинный. Мальчик, который ни разу в жизни не получал пощечины от Бога. Ты сидел за рулем и улыбался мне так осторожно, будто боялся испачкать свои белые перчатки о прокаженную. Ты даже не знал, как со мной говорить! Ты думал, что если скажешь пару красивых фраз из своих книжек, то я растаю и упаду к твоим ногам?
Огонек в ее глазах разгорался все ярче, приобретая оттенок чистого, раскаленного янтаря. Вокруг ее пальцев воздух дрожал от жара.
– Ты такой чистенький, Росс. Такой приторный, что меня тошнит. Ты ничего не знаешь о грязи. Ничего не знаешь о боли. Твоя жизнь — это ровный газон и пироги по воскресеньям. Так вот, убирайся на свой газон! Проваливай к своей Сью, пока я не сделала с тобой то, что должна была сделать со всеми ублюдками в том зале!
Она замолчала, тяжело дыша. Её грудь вздымалась под разорванным платьем, пряди волос стояли дыбом, потрескивая искрами. Она ждала. Она ждала, что он отшатнется. Что закричит, испугается, назовет ее чудовищем — так, как называла мать, как называли девчонки в школе, — и сбежит, хлопнув дверью. Она сама толкала его к этому, чтобы не ждать удара в спину, чтобы перечеркнуть все до того, как он разобьет ей сердце окончательно.
Но Томми не отшатнулся.
Он стоял, глядя на нее в упор, и его челюсти были сжаты так сильно, что на щеках ходили желваки. Его синие глаза, обычно такие ясные и мягкие, потемнели, став цвета грозового неба.
– Ты всё сказала? – негромко спросил он.
Кэрри моргнула. Огонек в ее зрачках дрогнул от неожиданности.
– Убирайся… – уже менее уверенно, но все еще ядовито выплюнула она.
– Хрен тебе, – сказал Томми.
Он сделал шаг вперед, сокращая то жалкое расстояние, что их разделяло. Кэрри инстинктивно вскинула руку, и невидимая сила ударила его в грудь, толкнув назад, но он удержался на ногах. Преодолевая сопротивление плотного, гудящего воздуха, превозмогая вспыхнувшую боль в раненом плече, он шагнул еще ближе.
– Думаешь, ты одна умеешь злиться, Уайт? – прорычал он, и в его голосе прорезалась такая ярость, какой Кэрри от него никак не ожидала. – Думаешь, ты самая несчастная во всей вселенной? Да, Сью попросила меня! Да, чёрт возьми, я пошел с тобой из жалости! Хочешь это услышать? На, подавись!
Кэрри вздрогнула, будто он ударил ее наотмашь. Злой огонь в ее глазах на мгновение угас, сменившись острой, кровоточащей мукой, но Томми не дал ей закрыться.
Он схватил её за плечи — жестко, властно, игнорируя то, как её кожа обжигала его пальцы электричеством.
– Я пошел из жалости, – повторил он, глядя прямо в её расширенные, пылающие зрачки. – Но я остался не из-за нее! Ты думаешь, я прыгнул под это гребаное ведро ради Сью? Ради медали? Да мне плевать на них всех! Плевать на Сью, плевать на школу, плевать на этот город! Я стоял там и держал тебя за руку, потому что в ту секунду, когда ты улыбнулась мне в свете прожекторов, я понял, что ни одна девчонка в мире больше не имеет значения!
– Ты лжешь… – прошептала она, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. – Ты просто боишься меня…
– Я боюсь только одного, Кэрри, – перебил он, и его голос внезапно сорвался на хриплый, отчаянный шепот. Он притянул её ближе, так близко, что их дыхание смешалось. – Я боюсь, что ты решишь сгореть в своей ненависти и сожжешь меня вместе с собой, даже не дав нам шанса. Ты говоришь, я невинный? Говоришь, не знаю боли?
Он дернул воротник рубашки, обнажая плечо. Кожа там была багрово-синей, распухшей от удара железа, покрытой ссадинами и засохшей кровью.
– Вот моя цена за этот вечер. И я заплатил бы ее снова. Слышишь меня? Снова! Хоть десять раз подряд, лишь бы ты не превратилась в того монстра, каким они хотели тебя сделать!
Они стояли посреди убогого номера, тяжело дыша друг другу в лицо.
Вибрация в воздухе начала спадать. Осколки стакана на полу перестали мелко подрагивать. Лампа над головой перестала мигать, залив комнату ровным, усталым светом.
Кэрри смотрела на его разбитое плечо. Затем медленно перевела взгляд на его лицо. Она искала в нем фальшь. Искала снисхождение, насмешку, страх — хоть что-нибудь, за что можно было бы зацепиться и снова ударить, снова выстроить стену.
Но там не было ничего, кроме упрямой, безрассудной преданности. Томми Росс стоял перед ней — испачканный, избитый, пахнущий кровью и соленым ветром, готовый драться с ней самой за нее же.
Злой янтарь в ее глазах подернулся дымкой. Плечи Кэрри опустились. Напряжение, державшее ее последние часы, сломалось, оставив после себя лишь чудовищную, всепоглощающую пустоту.
– Почему?.. – сорвалось с ее губ. Это был уже не рык загнанной волчицы, а тихий, потерянный всхлип маленькой девочки, запертой в темном чулане. – Почему ты не уходишь? Я же… я ведь ужасна. Посмотри на меня. Мама права. Внутри меня черная бездна.
Томми медленно разжал пальцы на ее плечах, но рук не убрал. Он осторожно, боясь спугнуть ее хрупкое смирение, поднял ладонь и коснулся тыльной стороной пальцев её щеки, смывая засохшую кровь своим теплом.
– Твоя бездна меня не пугает, Кэрри, – тихо ответил он. – И огонек этот… он не злой. Он просто хочет жить. Так же, как и ты.
Она всхлипнула — один раз, судорожно и коротко. Огонек в ее глазах не погас совсем; он просто изменился, превратившись из разрушительного пожара в крошечный, неугасимый маяк где-то на самом дне ее зрачков. Этот огонь больше не жег Томми. Он грел.
Кэрри несмело, будто совершая святотатство, подняла руки и положила ладони ему на грудь. Ткань рубашки под ее пальцами была теплой, под ней тяжело и размеренно билось его живое сердце.
– Они не простят нас, Томми, – прошептала она, глядя ему в глаза. – Моя мама… Крис… полиция. Они придут за нами.
– Пускай попробуют, – криво усмехнулся Томми, и в его улыбке впервые промелькнуло что-то дикое, опасное, перенятое у нее. – У них нет ни единого шанса.
Он взял ее за руку и мягко потянул за собой к двери ванной:
– А теперь — пошли. Вода уже остывает. Сначала отмоемся от этого кошмара. А потом… потом мы сожжем этот чертов мир, если он снова полезет к нам.
Кэрри покорно шагнула за ним. На пороге ванной она на мгновение обернулась и посмотрела в зеркало. Отражение больше не пугало ее. Монстр ушел. На его месте стояла девушка с несмываемым огнем под кожей, которая только что узнала, каково это — когда тебя защищают не из милости, а потому, что ты дороже целого света.