Потеря сдержанности
Стальные клятвы в неоновом дыму
Прошел ровно месяц с той памятной ночи, когда Мартен опустился на колено перед братом. Оберхоф, казалось, замер в ожидании этого события. Тюрингский лес окутал город плотным, влажным туманом, но внутри гей-клуба, который братья теперь считали своим «храмом», было жарче, чем в жерле вулкана. Сегодня здесь не было случайных туристов или праздных зевак — только свои, только те, кто знал истинную цену этой связи.
Мартен стоял перед зеркалом в гримерке, разглядывая свое отражение. На нем была та же черная футболка, ставшая его своеобразным фетишем, но сегодня она казалась еще теснее. Стероиды продолжали менять его метаболизм: кожа на плечах натянулась до предела, вены на бицепсах сплетались в причудливые узоры, напоминающие карту неизвестной, суровой страны. Он сжал кулаки, наслаждаясь тем, как грудные мышцы каменеют под тканью.
– Выглядишь как машина для убийства, Мартен, – раздался сзади знакомый голос с легкой хрипотцой.
Мартен обернулся. В дверях, прислонившись к косяку, стоял Эмиль Хегле Свендсен. Норвежец, его давний соперник на трассе и бывший любовник в те времена, когда Мартен еще только искал себя, выглядел безупречно в своем сером костюме. Но в его глазах читалась смесь восхищения и легкой опаски перед той мощью, которую теперь излучал младший Фуркад.
– Я и есть машина, Эмиль, – ответил Мартен, подходя к свидетелю. – Машина, созданная Симоном и для Симона. Спасибо, что согласился приехать.
– Я не мог это пропустить, – Эмиль усмехнулся, похлопав Мартена по плечу, которое на ощупь было как бетонная плита. – Хотя видеть тебя таким... огромным... немного непривычно. Помнишь, каким ты был в Ванкувере? Тонким, звонким...
– Тот Мартен умер, – отрезал француз, и его голос прозвучал как удар гонга. – Теперь есть только этот. Сильный. Доминирующий. Готовый защищать свое право на Симона перед всем миром.
В другой части клуба, в малом зале, Симон Фуркад заканчивал свои приготовления. На нем была белая безрукавка, открывающая взору его атлетичные, идеально проработанные руки. Симон всегда гордился своей формой, но рядом с Мартеном он сознательно принимал роль более изящного, ведомого партнера. Его кожа сияла, а в глазах горел огонь покорности, смешанный с триумфом.
– Ты уверен, что это то, чего ты хочешь, Симон? – Антон Шипулин, стоявший рядом с ним в качестве свидетеля, выглядел заметно смущенным.
Россиянин чувствовал себя не в своей тарелке в этом полумраке, пропитанном запахом пота, дорогого парфюма и кожаных аксессуаров. Его прошлое с Симоном было коротким и гораздо более традиционным, если это слово вообще применимо к их тайным встречам на этапах Кубка мира.
– Антон, ты же видишь его, – Симон улыбнулся, и эта улыбка была полна блаженства. – Мартен стал моим идеалом. Он взял всё, что я ему давал, и преумножил это в десятки раз. Я хотел, чтобы он был сильным, и он стал богом. Как я могу не хотеть принадлежать такому мужчине?
– Он пугает меня, – честно признался Шипулин, поправляя воротник. – В нем чувствуется какая-то первобытная ярость. Ты уверен, что справишься с ним?
– Мне не нужно с ним справляться, – Симон подошел к Антону и мягко положил руку ему на предплечье. – Мне нужно ему подчиняться. В этом моя сила, Антон. В этом наше с ним спасение.
Музыка в основном зале сменилась на тяжелый, ритмичный бит, от которого вибрировали стаканы на барной стойке. Это был сигнал. Мартен и Эмиль вышли первыми. Зал был заполнен до отказа: здесь были атлеты, друзья и те, кто разделял их специфические вкусы. Свет прожекторов выхватил Мартена, и толпа взорвалась криками. Он шел уверенно, его походка была тяжелой, властной.
Когда из противоположных дверей вышел Симон в сопровождении Антона, Мартен замер. Его взгляд мгновенно приковался к старшему брату. Белый цвет безрукавки Симона контрастировал с чернотой футболки Мартена, создавая идеальный баланс инь и ян, силы и податливости.
Они встретились в центре импровизированного алтаря, сооруженного на подиуме клуба. Вместо священника их ждал старый знакомый, владелец заведения, который понимал толк в подобных союзах.
– Мы собрались здесь, – начал ведущий, но Мартен жестом прервал его.
– Не нужно лишних слов, – Мартен шагнул к брату, сокращая дистанцию до минимума. – Симон, ты знаешь, на что ты идешь. Ты знаешь, что моя любовь — это не только нежность, но и боль, контроль, абсолютное владение.
Симон поднял голову, глядя прямо в темные, почти черные глаза Мартена.
– Я знаю, мой господин, – прошептал он так, что это услышали даже в последних рядах. – Я жажду этого.
Мартен взял руку Симона. Его огромная ладонь полностью скрыла кисть брата. Эмиль протянул кольца — массивные, из черного титана, без лишних украшений.
– Этим кольцом я забираю твою свободу, – произнес Мартен, надевая кольцо на палец Симону. – И этим кольцом я отдаю тебе свою жизнь.
Симон, дрожащими от возбуждения руками, взял второе кольцо и надел его на палец Мартена.
– Принимаю твою власть, – выдохнул он. – И отдаю себя без остатка.
Эмиль и Антон переглянулись. Свендсен едва заметно кивнул, признавая поражение перед этой стихийной силой, а Шипулин лишь тяжело вздохнул, понимая, что этот союз не подвластен обычной логике.
– Объявляю вас мужьями, – выкрикнул ведущий, и клуб содрогнулся от рева толпы.
Мартен не стал ждать. Он обхватил затылок Симона своей мощной пятерней и притянул его к себе для поцелуя. Это не было мягкое касание губ — это было клеймо. Симон застонал, чувствуя, как мышцы Мартена давят на него, словно пресс, выбивая воздух из легких.
Когда они отстранились друг от друга, Мартен повернулся к свидетелям.
– Эмиль, Антон, спасибо. Теперь вы свободны. У нас с Симоном есть дела, которые не терпят отлагательств.
Эмиль усмехнулся, понимая намек.
– Удачи, Мартен. Постарайся не сломать его в первую же брачную ночь.
– Он крепче, чем кажется, – бросил Мартен через плечо, увлекая Симона за собой к выходу в приватную зону.
Антон Шипулин смотрел им вслед, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он видел много побед и поражений на трассе, видел триумфы и слезы, но такая концентрация страсти и силы была для него в новинку.
– Они сумасшедшие, – тихо сказал он Эмилю.
– Нет, Антон, – норвежец покачал головой, провожая взглядом мощную спину Мартена. – Они просто нашли свою истину. И эта истина пахнет порохом, потом и железом.
Тем временем Мартен привел Симона в специально подготовленную комнату в глубине клуба. Здесь не было неона, только тусклый свет красных ламп и запах натуральной кожи. На стенах висели цепи, а в углу стояла массивная скамья.
Мартен повернулся к брату и медленно начал снимать свои кожаные перчатки, которые надел сразу после церемонии.
– Ты готов к первой части нашего контракта, Симон? – его голос стал еще ниже, вибрируя в тесном пространстве.
– Да, Мартен, – Симон опустился на колени, не дожидаясь приказа. – Покажи мне, как сильно ты меня любишь.
Мартен подошел к нему, нависая всей своей массой. Его бицепсы, накачанные до предела, казались нереальными в этом красном свете. Он положил руку на плечо Симона, и тот почувствовал невероятную тяжесть этой конечности.
– Сегодня не будет жалости, – предупредил Мартен, доставая из сумки принадлежности для фистинга и густую смазку. – Ты сам просил меня стать таким. Ты сам кормил меня этими таблетками, ты сам гнал меня в зал. Теперь пришло время пожинать плоды.
– Я хочу чувствовать всё, – Симон закрыл глаза, его дыхание стало частым и поверхностным. – Каждую твою мышцу, всю твою мощь внутри себя.
Мартен начал процесс подготовки. Его движения были точными, профессиональными и пугающе спокойными. Он знал анатомию брата так же хорошо, как профиль трассы в Оберхофе. Каждое его прикосновение вызывало у Симона дрожь.
– Ты мой самый главный трофей, – прошептал Мартен, когда его рука, облаченная в латекс и обильно смазанная, начала свое медленное, неумолимое движение. – Ни один Большой хрустальный глобус не сравнится с тем, что я чувствую сейчас.
Симон вскрикнул, когда почувствовал первое серьезное давление. Его тело, привыкшее к нагрузкам, тем не менее протестовало против такого вторжения, но разум ликовал. Это была высшая форма близости, которую они могли себе представить — когда один человек буквально впускает другого в самое сокровенное пространство своего тела.
– Дыши, Симон, – командовал Мартен, его лицо было сосредоточенным, как на огневом рубеже. – Дыши ради меня.
Процесс был долгим и изнурительным. Мартен использовал всю свою силу, но делал это с хирургической точностью. Он чувствовал, как внутренние мышцы Симона обхватывают его руку, как они сопротивляются и в то же время сдаются под напором. Это была битва, в которой не было проигравших.
Когда Мартен, наконец, достиг предела, Симон выгнулся дугой, его пальцы впились в кожаную обивку скамьи. Он не видел ничего, кроме красных кругов перед глазами, и не слышал ничего, кроме собственного пульса и тяжелого дыхания Мартена над ухом.
– Вот так, – рычал Мартен, его мышцы на спине перекатывались, когда он совершал мерные, мощные движения. – Ты чувствуешь меня? Ты чувствуешь, во что ты меня превратил?
– Да... – Симон едва мог говорить. – Ты... ты бог... Мартен...
Это продолжалось вечность и мгновение одновременно. Когда всё закончилось, и Мартен бережно помог брату прийти в себя, они еще долго лежали на матах, тяжело дыша. Мартен прижимал Симона к своей широкой груди, и его сердце, разогнанное стероидами и страстью, колотилось о спину старшего брата.
– Мы сделали это, – тихо сказал Симон, приходя в себя. – Теперь мы действительно одно целое.
Мартен поцеловал его в макушку, его рука всё еще покоилась на бедре Симона, собственнически сжимая плоть.
– Это только начало, – ответил он. – Межсезонье длинное. И у нас еще много тренировок впереди. Как на лыжне, так и здесь.
Симон улыбнулся, закрывая глаза. Он знал, что завтра будут тренировки, будут косые взгляды коллег, будет тяжесть в теле и новые порции препаратов. Но всё это не имело значения, пока рядом был этот человек — его брат, его муж, его господин, его Мартен.
Над Оберхофом наконец разразилась гроза. Молнии разрезали небо, освещая туманные леса, а гром перекрывал музыку, всё еще доносившуюся из клуба. Но двум мужчинам в закрытой комнате было всё равно. Они создали свой собственный шторм, и в этом шторме они были абсолютно счастливы.
– Я люблю тебя, Мартен, – прошептал Симон, засыпая в объятиях стальных мышц.
– Ты мой, – ответил Мартен, и в этом ответе было всё: и клятва, и приговор, и бесконечная, сокрушительная любовь.