Потеря сдержанности
Белое безмолвие и шелк обладания
Оберхоф погрузился в сумерки. Лес, окружавший виллу братьев Фуркад, застыл, скованный ранними немецкими морозами. Внутри дома стояла такая тишина, что Симон слышал собственное дыхание — прерывистое, тяжелое, отдающееся гулким эхом в пустых комнатах. Мартен уехал всего три дня назад, но для Симона это время растянулось в бесконечную, тягучую вечность. Без заполняющего всё пространство присутствия младшего брата, без его тяжелых шагов, без запаха железа и мускуса, дом казался мертвым музеем их запретной любви.
Симон сидел на широкой кровати, подтянув колени к груди. Живот, уже заметно округлившийся, мешал привычной грации движений, напоминая о том, что он теперь — не просто атлет, а сосуд, хранящий наследника Мартена. Доктор Леблан звонил утром, интересовался самочувствием, но Симон отвечал односложно. Как объяснить врачу, что его главная болезнь — это отсутствие хозяина? Что его тело, привыкшее к жестким рукам и властному голосу, теперь буквально ныло от жажды подчинения?
Телевизор в гостиной был включен на спортивном канале. Там показывали пристрелку в Эстерсунде. Мартен промелькнул в кадре всего на секунду — мощный, монолитный, в своей новой гоночной форме, которая едва скрывала его гипертрофированные плечи. Симон выключил звук. Видеть Мартена таким далеким и недосягаемым было физически больно.
– Ты там, – прошептал Симон, поглаживая живот. – Ты там побеждаешь для нас. А я здесь... схожу с ума по тебе.
Он поднялся и подошел к гардеробной Мартена. Это было его святилище, место, где концентрация запаха брата была максимальной. Симон открыл ящик, где лежало белье. Его пальцы коснулись стопки ослепительно белых боксеров Calvin Klein — тех самых, которые Мартен купил ему в Ницце, но которые сам носил с особой, вызывающей гордостью.
Симон вытянул одну пару. Ткань была прохладной, но он знал, как она ощущается на теле Мартена: натянутая до предела на его массивных бедрах, подчеркивающая каждый бугор мышц, каждый венозный узел. Это белое кружево мужской мощи было символом их новой иерархии. Мартен в белом выглядел как бог, спустившийся с Олимпа, чтобы заявить свои права на смертного.
Симон вернулся на кровать, сжимая боксеры в руках. Он поднес их к лицу, глубоко вдыхая. Там, в складках ткани, всё еще теплился аромат Мартена — смесь дорогого одеколона, легкого запаха пота после тренировки и чего-то еще, первобытного, животного, что выделяло Мартена из толпы обычных людей. Стероиды изменили его запах, сделали его более острым, более мужским.
– О боже, Мартен... – Симон закрыл глаза.
Его рука сама собой скользнула вниз, под пояс домашних брюк. Он не должен был этого делать, Леблан предупреждал о нежелательности лишних возбуждений, но тело Симона больше не слушалось рассудка. Оно слушалось только памяти о Мартене.
Он представил, как Мартен стоит перед ним в этих самых трусах. Как его черная футболка задрана вверх, обнажая стальной пресс. Как он смотрит на Симона сверху вниз, с тем самым выражением ледяного превосходства, которое заставляет колени подгибаться.
– Ты хочешь меня, малыш? – прозвучал в его голове низкий, вибрирующий голос брата.
Симон сжал белую ткань боксеров в кулаке, прижимая её к своему возбуждению. Он начал двигаться — медленно, ритмично, представляя, что это не его пальцы, а жесткая ладонь Мартена сжимает его.
– Да... – выдохнул Симон в пустоту комнаты. – Да, мой господин... Я так хочу тебя.
Он представил, как Мартен медленно снимает эти трусы, как его мощное тело освобождается от преграды, как он нависает над Симоном, закрывая собой весь мир. Симон дрочил, ускоряя темп, его дыхание стало хриплым, срывающимся на стоны. Перед глазами плыли круги. Он видел Эстерсунд, видел снег, видел, как Мартен вскидывает винтовку, и каждый его выстрел попадает прямо в сердце Симона.
– Мартен... Мартен, возьми меня... – шептал он, кусая губы, чтобы не закричать.
Белые трусы стали влажными от его пота и предвкушения. Симон терся об них, представляя, что это кожа Мартена, его горячая, натянутая плоть. Он чувствовал, как ребенок внутри него шевельнулся — то ли от его резких движений, то ли реагируя на всплеск гормонов. Это осознание только подстегнуло его. Он носил плод Мартена, он был его собственностью, его инкубатором, его рабом.
– Ты мой хозяин... – Симон перешел на быстрые, рваные движения. – Я твоя сука, Мартен... Твой пассив... Сделай со мной что-нибудь...
Он вспомнил их последнюю ночь перед отъездом. Вкус Мартена в горле, ощущение его железной хватки на затылке. Это воспоминание ударило в голову, как чистый спирт. Симон выгнулся на кровати, его спина напряглась, а из горла вырвался приглушенный стон.
Финал наступил внезапно, ослепительной вспышкой боли и наслаждения. Симон содрогнулся всем телом, изливаясь прямо на белые боксеры Calvin Klein. Белое на белом. Его семя на символе власти Мартена.
Он лежал, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Пот заливал глаза. Симон медленно разжал пальцы, глядя на испачканную ткань. Ему должно было быть стыдно, но вместо стыда он чувствовал лишь глубокое, опустошающее удовлетворение. Он словно причастился к силе брата, даже находясь за тысячи километров от него.
– Мартен... – Симон поднес трусы к губам и поцеловал влажное пятно. – Я жду тебя. Мы ждем тебя.
Он не стал убирать боксеры. Он просто положил их рядом с собой на подушку, вдыхая угасающий запах. Усталость навалилась на него свинцовым грузом. Беременность от