Потерянная в памяти
Пепел и сандал
Деревянные створки сёдзи казались Реджине выше крепостных ворот.
Тонкая рисовая бумага, натянутая на решетчатый каркас из темного полированного ясеня, тускло светилась изнутри мягким, янтарным теплом. Сквозь полупрозрачные квадраты проступали колеблющиеся тени: тонкие ветви декоративного бонсай, контуры низкого столика и замерший в медитации силуэт.
Она стояла перед этим порогом, и ее пальцы, привыкшие сжимать рифленые рукояти пистолетов-близнецов или выбивать двери штурмовым тараном, замерли в нескольких дюймах от дерева.
За ее спиной простиралась заброшенная станция метро. Там шумели трубы, шипело перегретое масло на сковороде у Майки, переругивались Кейси и Донни, споря о мощности резервных генераторов. Там была жизнь — шумная, хаотичная, переполненная запахами мегаполиса.
Но здесь, у входа в додзё, воздух был другим. Он пах терпким сандалом, сухими листьями вишни, старыми циновками и чистой родниковой водой. Этот запах выжигал из легких остатки порохового дыма Райкерс, запах казенных кабинетов департамента и пятилетний холод забвения.
– Иди, – негромко повторил Рафаэль.
Мутант стоял в двух шагах позади нее, прислонившись широким плечом к бетонной колонне перрона. Его массивные руки были скрещены на груди, саи покоились в пазах на поясе. Янтарно-зеленые глаза смотрели на нее мягко, без тени привычной колкости, но в уголках челюсти перекатывались тугие желваки. Он знал, что этот порог она должна переступить одна.
Реджина опустила руку на деревянную планку. Пальцы слегка дрожали.
Сёдзи скользнули в сторону с тихим, сухим шелестом, который эхом отдался прямо под ребрами, где еще саднила свежая рана от стилета Флоренса.
Она перешагнула порог.
Полумрак тренировочного зала был укутан в золотистую дымку от курильниц. На полированных досках пола не было ни пылинки. В дальнем конце, прямо под свитком с каллиграфически выведенным иероглифом «Семья», на татами сидел Мастер Сплинтер.
Старый мастер не открывал глаз. Длинные седые усы касались темно-бордового шелка кимоно. Его когтистые лапы покоились на коленях ладонями вверх, грудь мерно вздымалась в ритме глубокого, медитативного дыхания. Казалось, он был частью этого зала — древним корнем дерева, проросшим сквозь нью-йоркский гранит.
Но когда носок берца Реджины коснулся края первой циновки, уши сэнсэя едва заметно дрогнули.
– Дорога из пепла всегда длинна, – произнес он.
Голос Сплинтера был глубок, спокоен и полон той бесконечной, вибрирующей силы, которую Реджина искала в своих пустых снах все эти три года службы.
– Но даже самый свирепый ветер не может развеять то, что пустило корни в самом сердце.
Старик открыл глаза. Темно-карие, влажные от невысказанной скорби и проницательные до жути, они встретились с синими, ясными глазами девушки.
У Реджины перехватило дыхание.
Все выученные полицейские протоколы, все правила субординации, уставные стойки и сухие доклады рассыпались в прах. Внутри нее больше не было оперативницы с позывным «Рен», не было безжалостного инструмента Арэи Кристена. Была лишь потерянная девочка, которая слишком долго блуждала в темном, ледяном тумане и наконец увидела огонь в окне родного дома.
Ее колени подогнулись сами.
Она опустилась на татами — не в низкой боевой стойке для отражения удара, а в ритуальном поклоне послушника. Лоб коснулся прохладных соломенных стеблей, руки легли ладонями вниз.
– Сэнсэй… – выдохнула она, и в этом единственном слове выплеснулась вся тяжесть пятилетнего ада.
Шорох шелка.
Мягкие, неслышные шаги по доскам.
Тяжелая, сухая ладонь, покрытая короткой бурой шерстью, легла на ее седую макушку. Пальцы мастера с удивительной бережностью коснулись ее волос, погладили, стирая невидимую копоть пожаров, а затем скользнули к плечу, заставляя девушку подняться.
Сплинтер опустился на колени прямо перед ней. Его взгляд скользнул по шрамам на ее виске, по ссадине на скуле, по темным кругам под глазами. В его глазах блеснули слезы — редкие, скупые слезы воина, оплакивающего страдания своего дитя.
– Ты вернулась ко мне, Хамато Реджина, – тихо сказал он. Его голос дрогнул, обнажив на мгновение стариковскую немощь и безграничную отцовскую любовь. – Моя тень. Моя дочь.
– Я… я забыла вас, Мастер, – ее голос сорвался, пальцы впились в ткань собственных штанов. По щекам снова потекли слезы, обжигая содранную кожу. – Я держала оружие против братьев. Я целилась в Рафаэля. Я была пуста… во мне не осталось ничего человеческого…
– Тише, – Сплинтер накрыл ее сжатые кулаки своими теплыми, шершавыми лапами. – Вода, замерзая, становится твердой и холодной, как сталь. Она может резать руки, она не помнит течения реки. Но приходит весна — и лед снова становится водой. Твоя память спала, защищая твою душу от пламени, которое разрушило бы слабый разум. Но твое сердце… твое сердце не позволило тебе нажать на спуск, когда Рафаэль стоял перед тобой.
– Он мог погибнуть из-за моей слепоты, – прошептала она, опуская голову.
– Но он жив. И ты жива, – мастер мягко коснулся ее подбородка, заставляя поднять глаза. – Раны на теле затянутся. Шрамы на душе станут броней. Клан Хамато снова един, Реджина. Никакой огонь, никакой яд и никакие людские законы больше не разделят нас.
Он поднялся и подошел к маленькому столику, на котором стояла фарфоровая чаша с чистой водой и лежало льняное полотенце. Сплинтер омочил ткань, вернулся к девушке и медленно, с почти священным терпением стер кровь с ее щеки и пороховую гарь со лба.
Это было похоже на древний обряд очищения. С каждым движением его руки Реджина чувствовала, как невидимая тяжесть, сковывавшая ее затылок, растворяется без следа.
– Иди к братьям, дитя мое, – наконец с мягкой улыбкой произнес Сплинтер, отступая на шаг. – Твоему телу нужен уход Донателло, а твоему духу — тепло тех, кто никогда не переставал верить в твое возвращение.
Реджина склонила голову в последнем, глубоком поклоне, поднялась на ноги и медленно отступила к дверям сёдзи. Ее шаг больше не был тяжелым шагом оперативника спецназа — в нем вновь проявилась бесшумная, скользящая грация куноити.
***
Лаборатория Донателло встретила ее привычным электронным писком, гулом системных блоков и запахом паяльной канифоли.
На верстаках царил творческий беспорядок: разобранные микросхемы от крэнговского реактора соседствовали с чашками из-под остывшего ромашкового чая, паяльниками и стопками исписанных блокнотов.
– Садись сюда, Рен, – Донателло указал на высокое медицинское кресло, торопливо сгребая в ящик пустые ампулы и мотки проводов.
Его фиолетовая повязка с длинными лентами болталась на шее, сканирующие очки были сдвинуты на лоб. Выглядел он измотанным, но его карие глаза сияли неподдельным восторгом ученого, совершившего невозможное.
Реджина стянула через голову пробитую майку, оставшись в спортивном топе.
Донателло на секунду замер, разглядывая ее левый бок.
Шрам от стилета Флоренса выглядел скверно — края разошлись, сочилась темная сукровица. Но куда страшнее были старые следы: обширные, неровные пласты белесой пересаженной кожи, тянувшиеся от ребер до самой лопатки. Следы того самого огня пятилетней давности.
– Этот ублюдок Шахматист знал, куда бить, – прорычал вошедший следом Рафаэль. Он встал у дверного косяка, прислонившись спиной к металлическим шкафам, и не сводил взгляда с ее раны.
– Не выражайся, Раф, – мягко упрекнула его Эйприл.
Рыжеволосая девушка подошла к креслу, держа в руках эмалированный лоток с антисептиком и стерильными иглами. Лицо О’Нил все еще было бледным после ментального прорыва, под глазами залегли тени, но держалась она уверенно: – Донни, местную анестезию?
– Обязательно, – кивнул гений, надевая тонкие латексные перчатки. Он набрал прозрачный состав в шприц: – Рен, это растительный анестетик на основе корня женьшеня и синтезированных эндорфинов. Никакой химии, сердцебиение не подскочит. Потерпи секунду.
– Я привыкла к боли, Дон, – спокойно отозвалась Реджина, глядя на то, как игла входит в ткани вокруг раны.
Она даже не поморщилась. Лишь пальцы правой руки на подлокотнике слегка сжались.
– В том-то и беда, что ты привыкла, – тихо заметила Эйприл, аккуратно промокая кровь марлевым тампоном. Она посмотрела Реджине в глаза: – В участке… они хоть раз спрашивали, как ты себя чувствуешь? По-настоящему?
Реджина на мгновение задумалась.
Перед ее внутренним взором возник стерильный кабинет Патрисии Томас. Холодные хромированные инструменты. Запах формалина. Резкий, колючий голос Трис: *«Пульс стабилен. Рефлексы в норме. Годна к полевой работе»*. И глаза Джонатана Стюарта — тяжелые, полные невысказанного сочувствия, когда он молча ставил перед ней стаканчик с обжигающим черным кофе после очередного трехдневного рейда по притонам.
– Они заботились обо мне, – честно ответила Реджина. – Так, как умели. По-своему. Джон… он закрывал меня от пуль не по уставу. А Трис готова была перегрызть глотку Кристену, если видела, что я падаю от переутомления.
– Но они не знали тебя, – подал голос Рафаэль из своего угла. Его кулаки были глубоко засунуты в карманы потертого пояса. – Они знали номер жетона. Знали твою меткость. Они не знали, что ты любишь слушать, как дождь бьет по жестяным трубам на крыше. Не знали, что ты терпеть не можешь ванильный сироп, но пьешь его, если Майки забыл купить карамельный. Они держали тебя в стеклянной банке, Рен.
Донателло начал накладывать швы. Его движения были поразительно ловкими для трехпалых массивных рук — игла скользила сквозь плоть быстро, стягивая края пореза аккуратным хирургическим узлом.
– Твои синаптические связи почти стабилизировались, – заговорил Донни, стараясь отвлечь ее от манипуляций с раной. – Импульс Эйприл сжег органический рубец вокруг гиппокампа. Это было невероятно рискованно, но… твоя нейронная сеть оказалась куда более гибкой, чем у обычных людей.
– Мутаген? – спросила Реджина, глядя на экран томографа, где пульсировала трехмерная модель ее мозга.
– Остаточные следы, – подтвердил Донателло, завязывая последний шов и щелкая ножницами. – Пять лет назад, когда взорвался реактор Крэнгов, в воздух выбросило аэрозольную форму изотопа «Омега». Он не превратил тебя в мутанта — твоя ДНК отвергла мутацию, но он изменил метаболизм. Ты восстанавливаешься на сорок процентов быстрее обычного человека. Твои рефлексы… они на грани человеческих возможностей. Кристен не мог этого не заметить. Он держал тебя рядом еще и поэтому: ты была живым доказательством того, что технологии пришельцев можно интегрировать в человека без летального исхода.
– Значит, я для него была проектом, – без горечи, просто констатируя факт, произнесла она.
– Ты была для него солдатом, – поправила Эйприл, накладывая на зашитый бок широкую полосу дышащего пластыря. – А здесь ты дома. Разницу чувствуешь?
Реджина опустила руку на перевязанный бок. Боль отступала, сменяясь приятным, прохладным онемением от мази Донателло.
Она перевела взгляд на верстак у стены.
Там, рядом со старинным японским кинжалом-танто и набором сюрикенов, лежали два ее пистолета-близнеца. Матовая вороненая сталь, эргономичные рукояти с потертыми накладками. Оружие мира людей. Оружие смерти.
– Что мне делать с ними? – тихо спросила она, не обращаясь ни к кому конкретно.
Рафаэль подошел к верстаку. Его тяжелая зеленая рука опустилась на затвор одного из пистолетов. Он поднял его, взвесил на ладони, проверил плавность хода спускового крючка. В его янтарных глазах не было отторжения — лишь уважение к инструменту, который три года защищал ту, кого он не смог уберечь.
– Оставь, – сказал Раф, поворачиваясь к ней и протягивая оружие рукоятью вперед. – Клан Хамато учит побеждать тем оружием, которое стало продолжением твоей руки. Сплинтер учил нас владеть клинками и посохами, но мир изменился. Если твоя сила в свинце и порохе — пусть они служат клану. Главное — помнить, кто направляет ствол.
Реджина взяла пистолет. Знакомый вес успокоил ладонь. Она загнала его в набедренную кобуру.
– Спасибо, Раф.
Мутант смущенно хмыкнул, отвел взгляд в сторону и неловко потер затылок:
– Да ладно тебе… Пошли на кухню. Если мы не выйдем через минуту, Майки скормит всю пиццу Кейси, а нам достанутся только горелые корки.
***
Общая комната убежища утопала в ароматах горячего сыра, чесночного соуса и жареного лука.
Посередине стоял старый низкий журнальный столик, заваленный картонными коробками с эмблемами пиццерии Антонио — лучшей, по авторитетному мнению Микеланджело, забегаловки в Нижнем Ист-Сайде.
Кейси Джонс уже сидел на продавленном диване, закинув ноги на подлокотник, и с набитым ртом яростно жестикулировал куском пиццы, с которого капал жир:
– Я говорю тебе, Лео, этот удар был чистым золотом! Я впечатал перо прямо в забрало тому верзиле с пулеметом, и он сложился как раскладушка в комиссионке!
– Ты чуть не снес мне плечо этим ударом, Кейси, – невозмутимо отозвался Леонардо, сидя по-турецки на полу и методично протирая шелковой тряпицей лезвие своей катаны.
Лидер четверки выглядел отдохнувшим, синяя повязка была свежей, взгляд — спокойным и ясным. Когда в комнату вошла Реджина в сопровождении Рафа, Эйприл и Донни, Лео поднял голову. Его губы тронула теплая, открытая улыбка:
– Как бок, Рен?
– Донни творит чудеса, – отозвалась она, подходя ближе.
– А то! – победно воскликнул Донателло, плюхаясь на кресло-мешок. – Моя настойка из корня лотоса ускоряет регенерацию эпителия в два с половиной раза!
– Зато пахнет так, будто кто-то сварил старый носок, – вставил Майки, выныривая из кухни с гигантским подносом, на котором высилась пирамида из гренок и стояла огромная миска с фирменным соусом.
Младший брат с грохотом опустил поднос на столик, плюхнулся на колени прямо перед Реджиной и уставился на нее своими круглыми, сияющими голубыми глазами:
– Ренни-и-и! Скажи, что ты помнишь мой фирменный рецепт! Пицца с маршмеллоу, анчоусами и соусом чили! Скажи, что ты скучала по ней все эти пять дурацких лет!
Все в комнате дружно застонали.
– Майки, побойся бога, у нее только что мозг на место встал! – взвыл Кейси. – Ты хочешь вызвать у нее повторный инсульт своей кулинарной диверсией?!
– Ничего вы не понимаете в высокой кухне! – надулся Микеланджело, скрестив руки на пластроне.
Реджина смотрела на него.
На веснушки на зеленых щеках. На оранжевую повязку, завязанную кривым узлом. На этот наивный, неугасающий огонек чистой детской радости, который не смогли сломать ни битвы со Шреддером, ни мутанты, ни годы страха.
Она протянула руку и щелкнула Майки по кончику кожаного носа:
– Маршмеллоу с анчоусами — это преступление против человечества, Майки. Статья двести сорок два, часть вторая: терроризм с использованием биологического оружия.
В комнате на секунду повисла тишина, а затем Кейси заржал так, что закашлялся куском пиццы. Леонардо тихо фыркнул в кулак, пряча улыбку, а Донателло покачал головой:
– Она вернулась. Определенно вернулась. Полицейский юмор неистребим.
Майки, ничуть не обидевшись, расплылся в широченной, зубастой улыбке от уха до уха, схватил коробку с классической пепперони и сунул ее прямо в руки Реджине:
– Ладно, ладно! Для вернувшихся сестер — только уставная еда! Налетай, пока Кейси не сожрал коробку целиком!
Они сидели вместе, на старом ковре, среди разбросанных подушек и коробок.
Реджина ела горячую, тягучую пиццу, и каждый глоток казался ей вкуснее любых изысканных обедов, которые Джонатан изредка покупал в китайском квартале в дни удачных задержаний. Здесь не было спешки. Не было тревожного ожидания сигнала рации. Не было страха, что следующий вызов станет последним.
Эйприл сидела рядом, привалившись плечом к ее плечу, листая фотографии на смартфоне и показывая Реджине все, что произошло за эти пять лет: как они чинили фургон, как Майки застрял в стиральной машине, как Кейси пытался сдать на права и разбил три патрульные машины прямо у въезда в участок.
Реджина смеялась.
Она ловила себя на этом звуке — ее собственный смех казался ей странным, забытым, но он шел из самой глубины груди, смывая последние островки мертвого холода.
Только Рафаэль почти ничего не ел.
Он сидел чуть в стороне, на подлокотнике дивана, вертя в пальцах пустую стеклянную бутылку из-под газировки. Его взгляд то и дело возвращался к ее лицу — словно он все еще проверял, настоящая ли она. Словно боялся, что если моргнет слишком долго, морок рассеется, и перед ним снова окажется пустая галерея тира и холодное дуло пистолета.
Когда часы на стене лаборатории пробили два часа ночи, и Майки уснул прямо на ковре, обняв коробку из-под пиццы, а Кейси с тихим храпом завалился на диван, Реджина бесшумно поднялась на ноги.
Она накинула на плечи темную толстовку с капюшоном, бросила взгляд на Леонардо — лидер банды спал чутко, но, заметив ее движение, лишь понимающе кивнул, не открывая глаз, — и скользнула в темный коридор, ведущий к аварийным выходам на поверхность.
***
Холодный ночной ветер ударил в лицо, заставив Реджину глубоко вдохнуть.
Она стояла на краю крыши двенадцатиэтажного кирпичного склада на границе Квинса и Бруклина.
Внизу, в каньонах ночных улиц, текли редкие цепочки желтых огней такси. Город жил своей привычной, равнодушной жизнью. Далеко на горизонте, над заливом Флашинг, медленно гасли последние проблесковые маячки полицейских катеров вокруг острова Райкерс. Завтра утренние газеты выйдут с кричащими заголовками о предотвращенном теракте, о героически погибшей оперативнице Реджине Оливер и о загадочных следах взрыва в блоке номер четыре.
Для всего этого мира ее больше не существовало.
Она подошла к самому краю парапета. Металлический край кровельного железа был влажным от росы. Серые волосы трепал ветер, выбивая пряди из-под капюшона.
Шорох за спиной был едва слышным — легче падения осеннего листа. Но ее уши уловили его за три метра.
– Ты плохо маскируешь шаг, Раф, – не оборачиваясь, произнесла она.
– Да брось, я на цыпочках шел, – раздался сзади хриплый, ворчливый голос.
Рафаэль подошел к парапету и тяжело оперся локтями о кирпичную кладку рядом с ней. На нем не было оружия — только пояс и старый кожаный шнурок на шее.
Они стояли молча несколько минут. Ветер трепал длинные концы его красной повязки, бросая их ему на плечи. Огни ночного Манхэттена отражались в его янтарных глазах сотнями золотых искр.
– Странно, – нарушила тишину Реджина, глядя на свои руки, лежащие на парапете. – Три года я смотрела на эти улицы сквозь лобовое стекло патрульной машины. Я знала каждый перекресток по номерам участков. Знала, где торгуют дурью, где сидят информаторы, где можно перехватить беглеца. Но я не видела неба. Полицейские смотрят только на асфальт и в зеркала заднего вида.
– Сверху все выглядит иначе, – тихо отозвался Рафаэль. – Меньше грязи. Больше звезд.
Она повернула голову и посмотрела на него.
В полумраке его массивный профиль казался высеченным из темного камня. Тяжелая челюсть, резкие надбровные дуги, глубокие шрамы на плечах. Он вырос за эти пять лет. Стал шире в кости, движения стали более скупыми, расчетливыми. Юношеская горячность не исчезла, но превратилась в тяжелую, опасную силу зрелого бойца.
– Почему ты не бросил меня тогда? – спросила она. Голос ее прозвучал тихо, почти шепотом, но ветер донес каждое слово. – На Райкерс. В тире. Я ведь целилась в тебя, Раф. Я готова была стрелять. Мой палец лежал на спуске. Если бы в тебе было хоть на каплю больше благоразумия — ты бы отступил.
Рафаэль резко повернулся к ней.
Его янтарные глаза полыхнули тем самым яростным, неукротимым пламенем, которое она помнила с первой их встречи много лет назад.
– Благоразумия?! – прорычал он сквозь зубы. – Ты серьезно сейчас?! Я пять лет засыпал с мыслью о том, что твои кости сгнили под завалом на Одиннадцатой авеню! Я ненавидел себя каждую чертову секунду за то, что Лео оттащил меня назад! Я выл по ночам, как плешивый пес, пока братья спали, потому что не успел схватить тебя за руку до того, как рухнула балка!
Он ударил кулаком по парапету. Старый кирпич жалобно хрустнул под его костяшками:
– И ты думаешь, что после пяти лет этого ада я испугался бы какой-то пули девятого калибра?! Да пусть бы ты прострелила мне башку, Рен! Плевать! Главное, чтобы последним, что я увидел, были твои глаза, а не тот проклятый огонь!
Он тяжело, прерывисто задышал, отворачиваясь к городу. Его широкая спина мелко подрагивала.
Реджина смотрела на него, чувствуя, как в горле встает горячий, колючий ком.
Она не стала говорить слов утешения. Слова были бессильны перед пятью годами его вины и ее пустоты.
Она сделала шаг вбок, сокращая расстояние, и положила ладонь ему на предплечье. Пальцы нащупали грубую, шершавую кожу, шрамы от когтей врагов и тепло его крови.
– Посмотри на меня, Раф.
Мутант помедлил, словно сопротивляясь, но затем медленно повернул голову.
Реджина протянула левую руку к его шее. Пальцы подцепили тонкий кожаный шнурок, вытягивая стреляную гильзу на свет ночных огней.
Гравировка *«Р + Р»*.
– Я не выстрелила, – тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Даже когда моя память была мертва. Даже когда протокол требовал уничтожить угрозу. Мое тело отказалось нажимать на спуск. Знаешь почему?
Рафаэль молчал, боясь пошевелиться.
– Потому что ты был там, – она коснулась кончиками пальцев своего виска. – Не в воспоминаниях. Ты был здесь, в рефлексах. В том, как я дышала. В том, как держала равновесие. Ты учил меня защищаться, но ты же научил меня не стрелять в тех, кто готов умереть за меня. Ты спас меня дважды, дубина. Пять лет назад — научив выживать. И сегодня — заставив вспомнить.
Рафаэль тяжело сглотнул.
Его огромная, тяжелая ладонь поднялась и легла поверх ее руки, прижимая ее пальцы к своей шее, прямо к бешено бьющейся артерии.
– Больше никаких протоколов, Рен? – хрипло спросил он.
– Никаких, – покачала она головой.
– Никаких фальшивых имен? Никаких напарников в бронежилетах?
– Только клан Хамато, – твердо ответила она. – И ты. Если ты все еще согласен терпеть меня в патрулях.
Рафаэль замер на долю секунды.
А затем на его лице, смывая остатки пятилетней мрачной тени, медленно расцвела та самая кривая, наглая, неповторимая ухмылка, которую она любила больше всего на свете.
– Терпеть тебя? – он фыркнул, слегка дернув ее за капюшон. – Да кто-то же должен прикрывать твою тощую задницу, стрелок. Ты же без меня через два квартала снова найдешь какого-нибудь психа с плазменной пушкой.
– Я стреляю лучше тебя, Рафаэль, – не осталась в долгу Реджина, и в ее синих глазах заплясали озорные искры.
– На двадцать шагов — может быть, – хмыкнул он, отступая на полшага назад и вставая в полусогнутую боевую стойку стиля журавля. – А на дистанции броска? Проверим ката Шестого круга прямо сейчас? Бок позволяет?
Реджина усмехнулась.
Она легко сбросила толстовку на парапет, оставшись в черной майке. Присела, смещая центр тяжести назад, выставив левую ладонь вперед, а правую прижав к корпусу — безупречная, отточенная форма школы Хамато, возрожденная из пепла.
– Нападай, большая черепаха, – прошептала она. – И приготовься снова считать звезды на асфальте.
Рафаэль коротко, торжествующе взревел и бросился вперед.
Их тени сплелись в танце на краю крыши под холодным светом ночных звезд Нью-Йорка.
Здесь, на высоте птичьего полета, между небом и спящим мегаполисом, больше не было офицера полиции Реджины Оливер. Ее личное дело сгорело в архивах, ее жетон покоился в кармане верного напарника, ее имя стало городской легендой.
Но на крышах, в сырых тоннелях и в тишине древнего додзё снова жила Хамато Реджина.
Шестая тень.
Воин, вернувшийся из небытия.
И пока над городом висела ночь, пока бились саи и свистел ветер в вентиляционных шахтах, она знала: пустота отступила навсегда.
Ее река нашла свое русло.