← Назад к обзору

Потому что это я

Иллюзия милосердия

Холодный ночной воздух ударил в лицо, когда Чимин выбежал на крыльцо. Его легкие горели, словно он пробежал марафон, хотя он преодолел лишь несколько коридоров. Машина действительно ждала у ворот — черный седан с заведенным двигателем, чей выхлоп седым паром растворялся в дождевой мгле. Чимин сжимал конверт так сильно, что костяшки пальцев побелели. Свобода. Это слово казалось невкусным, нереальным, как сон, который забываешь сразу после пробуждения.

Он добежал до машины, водитель молча открыл заднюю дверь. Чимин запрыгнул внутрь, оглянувшись на массивный фасад особняка. Чонгук не стоял у окна. В доме было темно, лишь в библиотеке тускло горел свет, отмечая место, где только что произошло чудо.

– Куда едем, господин? – голос водителя был бесцветным.

– В аэропорт. Или на вокзал. Подальше отсюда, – выдохнул Чимин, прижимаясь лбом к холодному стеклу.

Машина тронулась. Гравий зашуршал под колесами, ворота медленно поползли в стороны, выпуская его из клетки. Чимин закрыл глаза, пытаясь представить свое будущее. Учеба, маленькая квартирка, тишина, в которой не нужно ждать удара. Он открыл конверт, чтобы еще раз взглянуть на документы, подтверждающие его независимость.

Внутри лежали чистые листы бумаги.

Чимин замер. Он лихорадочно перебирал их, надеясь найти хоть какую-то печать, подпись, текст контракта об аннулировании брака. Но там не было ничего. Только в самом конце, на последнем листе, чернилами было выведено одно-единственное слово: «Беги».

Сердце пропустило удар. Паника, которая на мгновение отступила, накрыла его с новой силой, ледяная и удушающая.

– Остановите машину, – прошептал он. – Пожалуйста, остановите.

Водитель не шелохнулся. Он даже не посмотрел в зеркало заднего вида. Скорость автомобиля начала расти.

– Я сказал, остановите! – Чимин дернул ручку двери, но она была заблокирована. – Что происходит? Куда вы меня везёте?

– Домой, Чимин-и. Ты ведь не думал, что от меня так легко уйти?

Голос раздался из динамиков аудиосистемы автомобиля. Это был голос Чонгука — низкий, бархатистый, пропитанный тем самым ядовитым спокойствием, которое всегда предшествовало буре.

Чимин закричал, забившись в угол сиденья. Он смотрел на камеру, установленную над зеркалом, понимая, что Чонгук видит каждое его движение, каждую слезу, каждый вздох ужаса.

– Ты так красиво уходил, – продолжал голос из динамиков. – В твоих глазах была такая надежда. Это было почти трогательно. Я даже на секунду сам поверил, что смогу тебя отпустить. Но потом я вспомнил, сколько я за тебя заплатил. И как сильно мне нравится ломать твою веру в людей.

Машина резко заложила вираж и вместо того, чтобы выехать на шоссе, ведущее в город, нырнула в лесную просеку, которая вела к заднему двору поместья. Чимин понял: он никуда не уезжал. Машина просто сделала круг по огромной территории особняка.

– Пожалуйста... – Чимин рыдал, царапая обивку двери. – Вы же обещали! Вы сказали, что вы монстр и что я должен уйти!

– Я и есть монстр, малыш. А монстры всегда лгут, чтобы заманить жертву поглубже в чащу. Мне нужно было увидеть, как ты побежишь. Как ты обрадуешься. Чтобы потом твоё падение было еще более болезненным. Раскаяние — это скучно, Чимин. Власть — вот что приносит истинное удовольствие.

Машина остановилась у черного входа в подвальное помещение дома. Дверь со стороны водителя открылась, и в салон заглянул один из охранников. Он грубо схватил Чимина за воротник свитера и вытащил наружу, на холодный дождь.

– Господин ждет внизу, – коротко бросил мужчина.

Чимина волокли по бетонным ступеням. Его ноги цеплялись за выступы, он пытался сопротивляться, но силы были неравны. В подвале пахло сыростью, машинным маслом и чем-то металлическим. В центре пустой комнаты с голыми кирпичными стенами стоял стул, а рядом, прислонившись к столу, ждал Чонгук.

Он уже снял пиджак и закатал рукава белой рубашки. В его руке был всё тот же кожаный ремень, который Чимин ненавидел больше всего на свете.

– Добро пожаловать домой, – произнес Чонгук. Его глаза блестели в неверном свете ламп. – Игра в милосердие закончена. Теперь начнется урок за то, что ты посмел поверить, будто можешь быть свободен без моего разрешения.

Охранник швырнул Чимина на колени перед альфой и вышел, плотно закрыв за собой тяжелую железную дверь. Тишина в подвале была абсолютной, если не считать прерывистого дыхания омеги.

– Я... я ненавижу вас, – прохрипел Чимин, поднимая голову. В нем вдруг проснулась ярость обреченного. – Вы ничтожество. Вы боитесь меня, поэтому и пытаетесь уничтожить.

Чонгук медленно подошел к нему. Его лицо не выражало ничего, кроме холодного любопытства. Он присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с Чимином, и схватил его за волосы, с силой потянув назад.

– Ненависть — это хорошее чувство, – прошептал альфа. – Оно дает силы. Но оно же делает тебя уязвимым. Ты думал, что я раскаялся? Что я плакал в библиотеке? Чимин-и, я просто проверял, насколько глубоко я смог тебя сломать. И, судя по тому, как быстро ты побежал к машине, ты всё еще надеешься на чудо. Это моя ошибка. Я не дожал.

Чонгук резко поднялся, увлекая Чимина за собой за волосы, и толкнул его к стене.

– Ты сегодня совершил побег, – голос Чонгука стал жестким, как удар хлыста. – В моем доме это карается по-особенному. Раздевайся. До конца.

– Нет... – Чимин прижался спиной к холодному кирпичу. – Пожалуйста, только не это. Бейте меня, делайте что угодно, но не...

– Я не спрашивал твоего мнения, – Чонгук сделал шаг вперед и одним рывком разорвал на парне свитер. Кнопки посыпались на бетонный пол с тихим стуком. – Ты — моя собственность. Моя вещь. А вещь не ставит условий.

Чимин зажмурился, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы. Он чувствовал себя абсолютно голым еще до того, как остатки одежды упали к его ногам. Холод подвала пробирал до костей, но жар, исходящий от Чонгука, пугал гораздо сильнее.

– Ты знаешь, почему я не отдал тебе настоящие документы? – спросил Чонгук, медленно складывая ремень вдвое. – Потому что твои родители уже получили вторую часть суммы. Они продали тебя повторно. В этот раз — навсегда, без права выкупа или расторжения. Ты официально мертв для всего мира, Чимин. Твоё свидетельство о смерти уже подписано врачом, которому я плачу. Теперь ты существуешь только для меня.

Эти слова ударили сильнее любого ремня. Чимин почувствовал, как мир окончательно рушится. Родители... те, кто должен был защищать, вычеркнули его из жизни ради цифр на банковском счету.

– Теперь ты понимаешь? – Чонгук подошел вплотную, обжигая дыханием ухо. – Тебе некуда бежать. Тебя никто не ищет. Ты — призрак в моем подвале. И только от моего настроения зависит, будешь ли ты сегодня есть или будешь корчиться от боли.

Первый удар пришелся по плечу. Чимин вскрикнул, сползая по стене. Боль была острой, пульсирующей.

– Считай, – приказал Чонгук.

– Один... – всхлипнул омега.

– Громче!

– Один! – закричал Чимин, когда второй удар обжег ребра.

Чонгук бил методично, не давая времени на передышку. Он словно впадал в транс, его движения были выверенными и безжалостными. Для него это была не просто порка — это был акт окончательного присвоения. Он выжигал на теле Чимина свою волю, стирая остатки его личности.

Когда Чимин перестал считать и просто затих, уткнувшись лбом в бетон, Чонгук остановился. Он отбросил ремень и тяжело задышал. Вид израненной кожи омеги, покрытой красными полосами, вызывал в нем темное, извращенное удовлетворение.

– Теперь ты усвоил урок? – спросил он, приподнимая Чимина за подбородок.

Омега не ответил. Его взгляд был устремлен в пустоту. Он больше не плакал. Что-то внутри него действительно окончательно сломалось в тот момент, когда он услышал о предательстве родителей.

Чонгук грубо развернул его и прижал лицом к стене.

– Я еще не закончил, – прорычал альфа, расстегивая свои брюки. – Ты хотел свободы? Я дам тебе её. Свободу от стыда. Свободу от гордости. Я оставлю тебе только животный страх и потребность во мне.

Это было хуже, чем в первую ночь. Чонгук не просто брал его тело, он издевался над ним. Каждый толчок был пропитан ненавистью и желанием доказать свое превосходство. Чимин кусал губы до крови, чтобы не кричать, но стоны боли всё равно вырывались из его груди. Он чувствовал, как бетонная стена царапает его кожу, как холод подвала смешивается с жаром его собственной крови.

Когда всё закончилось, Чонгук просто отстранился, поправляя одежду. Он посмотрел на дрожащее, изломанное тело на полу так, словно это был мусор, который нужно убрать.

– Завтра тебя переведут в другую комнату, – сказал он, вытирая руки платком. – Окон там не будет. Тебе больше не нужно смотреть на дождь и мечтать о весне. Твое солнце теперь — это я. Твой воздух — это моё разрешение дышать.

Чонгук направился к выходу, но у двери остановился.

– И не надейся, что я снова «раскаюсь». Тот спектакль в библиотеке был единственным и последним. Мне просто хотелось увидеть, как гаснет свет в твоих глазах. И знаешь что? Это было великолепно.

Дверь захлопнулась, и Чимин остался в полной темноте.

Он лежал на холодном бетоне, чувствуя, как жизнь по капле уходит из него. Боль в теле была невыносимой, но пустота в душе пугала еще больше. Он вспомнил те чистые листы в конверте. «Беги». Чонгук издевался над ним даже в этом. Он дал ему пробежать несколько метров, чтобы потом затянуть петлю на шее еще туже.

Чимин свернулся калачиком, пытаясь согреться. Он больше не ждал спасения. Он понял, что в этом мире нет места для таких, как он — хрупких и доверчивых. Здесь правили монстры, и он стал их любимой игрушкой.

Где-то наверху, в роскошных залах особняка, Чон Чонгук наливал себе дорогой виски, глядя на огонь в камине. Его руки больше не дрожали. Раскаяние, которое он симулировал, помогло ему осознать одну важную вещь: он никогда не отдаст Чимина. Не потому, что любил его, а потому, что только в страхе этого мальчика он чувствовал себя по-настоящему живым.

Он уничтожил Чимина. Он растоптал его надежду. И теперь, в этой мертвой тишине огромного дома, он наконец-то чувствовал себя в безопасности.

А в подвале, в темноте, Чимин впервые за долгое время улыбнулся. Это была страшная, лишенная рассудка улыбка. Он понял, что если у него нет будущего, то ему больше нечего бояться. Он стал тенью. А тени нельзя причинить боль.

– Я умру здесь, – прошептал он в пустоту. – Но я никогда не стану твоим, Чонгук. Ты можешь владеть моим телом, но ты никогда не получишь то, что уже мертво.

Дождь продолжал хлестать по крыше особняка, смывая следы лживого милосердия, оставляя только горькую правду: из золотой клетки Чонгука выход был только один. И этот выход не имел ничего общего с документами или деньгами.

Это была окончательная, черная тишина, которая рано или поздно заберет их обоих. Но пока что игра продолжалась. Жестокая, кровавая игра, где один наслаждался властью, а другой медленно превращался в пепел.

Чонгук допил виски и бросил стакан в камин. Стекло разлетелось на тысячи осколков, сверкающих в пламени, как несбывшиеся мечты восемнадцатилетнего омеги, который когда-то просто хотел, чтобы его любили.

– Завтра будет новый день, Чимин-и, – произнес альфа в пустоту комнаты. – И завтра ты будешь умолять меня о боли, лишь бы не оставаться в тишине.

В подвале Чимин закрыл глаза, погружаясь в тяжелый, лихорадочный сон, где не было ни Чонгука, ни родителей, ни боли. Там была только весна, которую он никогда больше не увидит.