← Назад к обзору

Потому что это я

Плод ненависти в тишине подземелья

Прошло семь месяцев с того дня, когда свет в глазах Чимина окончательно погас, сменившись тусклым мерцанием безумия и покорности. Новая комната в подвальном крыле поместья действительно не имела окон. Стены здесь были обиты мягкими панелями — не из заботы, а для того, чтобы крики Чимина не достигали ушей редких гостей, и чтобы он не мог разбить себе голову о бетон.

Чимин сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. Его тело, когда-то хрупкое и изящное, теперь выглядело искаженным. Живот, неестественно большой и тяжелый, выпирал под просторной белой рубашкой, ставшей его единственной одеждой. Внутри него росла жизнь — последствие той страшной ночи, когда Чонгук решил окончательно «присвоить» его себе.

Тяжелый засов лязгнул. Чимин даже не вздрогнул. Он знал этот звук, знал ритм шагов. Чонгук заходил к нему дважды в день: утром, чтобы проверить, жив ли его «трофей», и вечером, чтобы удовлетворить свою потребность во власти.

– Ты сегодня снова ничего не ел, – голос Чонгука эхом отразился от стен. Альфа остановился в центре комнаты, рассматривая омегу с холодным пристрастием коллекционера, обнаружившего трещину на ценной вазе.

– Мне тошно, – едва слышно ответил Чимин. Его голос, не использовавшийся часами, звучал надтреснуто.

Чонгук подошел ближе и рывком поднял Чимина за подбородок. Лицо омеги было бледным, почти прозрачным, с темными кругами под глазами.

– Ты должен есть. Мне не нужен дохлый щенок. Ты выносишь этого ребенка, Чимин. Он будет наследником империи Чон, даже если зачат в крови и страхе.

– Наследником? – Чимин вдруг хрипло рассмеялся, и этот звук заставил Чонгука нахмуриться. – Вы хотите, чтобы он был похож на вас? Чтобы он так же умел ломать кости и души?

Удар наотмашь сбил Чимина с ног. Он упал на бок, инстинктивно прикрывая руками живот. Боль в пояснице отозвалась резкой вспышкой, заставив его закусить губу.

– Не смей открывать свой рот, если я не приказал, – процедил Чонгук. Он опустился рядом на колено, хватая Чимина за волосы и заставляя смотреть на себя. – Ты всего лишь инкубатор. Как только ты родишь, я решу, оставить ли тебя здесь гнить дальше или избавить от мучений. Но ребенок останется со мной.

– Он будет ненавидеть вас, – прошептал Чимин, глядя прямо в черные, лишенные тепла глаза альфы. – Каждая капля его крови будет кричать о том, что вы сделали с его папой.

Чонгук усилил хватку, его лицо исказилось от ярости, но внезапно он замер. Под его ладонью, которая прижимала Чимина к полу, что-то шевельнулось. Ребенок внутри омеги толкнулся — сильно, отчетливо.

Альфа застыл. Это было первое физическое проявление того, что внутри этого сломленного существа действительно бьется другое сердце. На мгновение в глазах Чонгука промелькнуло что-то пугающе похожее на человеческое смятение, но оно тут же скрылось за привычной маской жестокости.

– Он уже борется, – холодно заметил Чонгук, отпуская Чимина. – Хорошо. Мне не нужны слабые омеги.

Он поднялся и вышел, не оглядываясь. Чимин остался лежать на полу, чувствуя, как внутри нарастает странная, тянущая боль. Это не было похоже на обычные тренировочные схватки. Это было начало конца.

К полуночи боль стала невыносимой. Чимин метался по кровати, сдирая ногтями обшивку панелей. В подвале не было никого, кроме камер наблюдения. Он знал, что Чонгук видит его мучения, но альфа не спешил. Он любил наблюдать за тем, как Чимин страдает в одиночестве.

– Пожалуйста... – простонал Чимин, когда очередная волна боли скрутила его тело. – Пожалуйста, помогите...

Дверь распахнулась через час. Чонгук вошел в сопровождении личного врача — человека, который давно продал свою совесть за чеки с пятью нулями.

– Начинается? – коротко спросил Чонгук, вставая у изножья кровати и скрещивая руки на груди.

– Похоже на то, господин Чон. Но он слишком слаб. Организм истощен, – врач быстро раскладывал инструменты на столике. – Есть риск потери... обоих.

– Сделайте так, чтобы ребенок выжил, – отрезал Чонгук. О судьбе Чимина он не сказал ни слова.

Следующие несколько часов превратились для Чимина в кровавый кошмар. Врач что-то вкалывал ему, кричал приказы, но сознание омеги постоянно ускользало. Единственное, что он видел — это неподвижную фигуру Чонгука. Альфа не уходил. Он смотрел на роды так же, как смотрел на избиения — с ледяным спокойствием, словно изучал предел человеческой выносливости.

– Тужься, Чимин! – голос врача доносился как будто из-под воды. – Если перестанешь, он задохнется!

Чимин вцепился в простыни. В голове билась только одна мысль: «Пусть это закончится. Пусть я умру, но только не эта боль». С последним, отчаянным криком, который, казалось, вырвал кусок его души, всё внезапно стихло.

Тишину разорвал тонкий, пронзительный плач.

Чимин бессильно уронил голову на подушку. Его зрение застилала пелена, но он увидел, как врач обрезает пуповину и заворачивает крошечное, багровое тельце в белую ткань.

– Альфа, господин Чон, – выдохнул врач, передавая сверток подошедшему Чонгуку. – Здоровый мальчик.

Чонгук взял ребенка на руки. Его движения были неловкими, непривычными. Он смотрел на сморщенное личико младенца, который только что пришел в этот мир из тьмы и насилия. Ребенок перестал кричать и открыл крошечные глазки, в которых еще не было цвета, только глубокая ночная синева.

– Дай... дай мне посмотреть, – прошептал Чимин, протягивая дрожащую руку.

Чонгук медленно повернул голову к омеге. На его губах заиграла та самая страшная улыбка, которую Чимин видел в день своего «побега».

– Нет, Чимин. Ты выполнил свою работу. Ты родил мне наследника. Теперь ты ему не нужен.

– Пожалуйста... – слезы покатились по вискам Чимина, смешиваясь с потом. – Один раз. Дайте мне коснуться его...

Чонгук подошел к кровати, но вместо того, чтобы дать ребенка папе, он наклонился и прошептал Чимину на ухо:

– Ты никогда не возьмешь его на руки. Ты никогда не услышишь, как он назовет тебя «папой». Он будет расти наверху, в свете, а ты останешься здесь. Для него ты будешь лишь легендой о слабом омеге, который не выдержал родов.

– Вы... вы чудовище... – Чимин захлебнулся рыданиями, пытаясь приподняться, но силы окончательно покинули его.

– Я — его отец, – Чонгук выпрямился, прижимая сверток к груди. – А ты — ошибка моих расчетов, которую я решил сохранить из любопытства. Унесите ребенка в детскую. Приставьте охрану.

Врач и медсестры быстро покинули комнату. Чонгук задержался у двери, последний раз взглянув на изломанного, окровавленного Чимина, который задыхался от горя на грязных простынях.

– Если ты выживешь до утра, – бросил Чонгук, – возможно, я разрешу тебе посмотреть на него через экран монитора. Раз в месяц.

Дверь закрылась. Щелкнул замок.

Чимин остался один в тишине, которая теперь была наполнена не только страхом, но и фантомным плачем его сына. Он прижал руки к пустому, опавшему животу. Внутри больше не было жизни. Внутри была только огромная, черная дыра.

Прошло три дня. Чимин не ел и не пил. Он лежал неподвижно, глядя в одну точку на потолке. Его тело медленно восстанавливалось, но разум отказывался возвращаться в реальность.

На четвертый день экран монитора на стене, который обычно показывал только серые помехи, внезапно включился.

Чимин с трудом повернул голову. На экране была видна роскошная детская комната, залитая солнечным светом. В центре стояла колыбель из слоновой кости, а рядом в кресле сидел Чонгук. Он держал ребенка на руках и... читал ему книгу.

– Смотри, маленький Чон, – донесся голос альфы из динамиков. – Это твой мир. Здесь всё принадлежит тебе. Никто не посмеет обидеть тебя, пока я жив.

Чимин смотрел, как Чонгук осторожно касается пальцем щеки младенца. В этом жесте было столько нежности, сколько Чимин не получал за все месяцы своего заточения. Это было высшее проявление жестокости — Чонгук показывал ему, что он способен на любовь, но эта любовь никогда не коснется Чимина.

– Мой малыш... – прошептал Чимин, касаясь пальцами холодного экрана. – Мой маленький...

В этот момент Чонгук поднял глаза и посмотрел прямо в камеру. Он знал, что Чимин смотрит. Он улыбнулся — победно, хищно.

– Он похож на тебя, Чимин, – сказал альфа, обращаясь к камере. – Те же губы, тот же разрез глаз. Но я выжгу из него твою слабость. Я научу его быть таким, как я. И когда он вырастет, он сам придет сюда, чтобы посмотреть на то, что осталось от его папы. И он не почувствует ничего, кроме презрения.

Экран погас.

Чимин закричал. Это был не крик боли, а вой раненого зверя, у которого отняли самое дорогое. Он бросился к двери, колотя в нее кулаками до тех пор, пока костяшки не превратились в кровавое месиво.

– Отдай! Отдай его мне! – вопил он, сползая по двери. – Убей меня, но отдай ребенка!

Но ответом ему была лишь тишина подземелья.

Через неделю Чонгук снова пришел к нему. Он выглядел уставшим, но в его запахе — терпком табаке и сандале — теперь отчетливо примешивался молочный аромат младенца. Для Чимина этот запах был пыткой.

– Ты всё еще жив, – констатировал Чонгук, садясь на край кровати. – Твоя живучесть начинает меня раздражать.

– Зачем вы это делаете? – Чимин поднял на него пустые глаза. – Вы победили. Я сломлен. У вас есть сын. Зачем вам я?

Чонгук долго молчал, рассматривая свои руки. Затем он внезапно потянулся и коснулся шеи Чимина, там, где пульсировала жилка.

– Потому что без тебя этот дом кажется пустым, – тихо произнес он, и в его голосе прозвучало что-то, от чего у Чимина пошли мурашки по коже. – Я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня чувствовать. Я ненавижу то, что этот ребенок — часть тебя. Я хотел уничтожить тебя, но вместо этого я привязал себя к тебе вечными узами.

– Это не любовь, – выдохнул Чимин. – Это болезнь.

– Пусть так, – Чонгук резко притянул его к себе, впиваясь в губы жестким, наказывающим поцелуем. – Но ты будешь болеть этой болезнью вместе со мной. До самого конца.

Он повалил Чимина на кровать, игнорируя его слабость и недавние роды. В этот раз в его движениях не было прежней ярости, была лишь отчаянная, болезненная жажда обладания. Он брал Чимина так, словно пытался слиться с ним воедино, чтобы заглушить ту пустоту, которую не могли заполнить ни деньги, ни власть.

Чимин не сопротивлялся. Он смотрел в потолок, и в его затуманенном сознании внезапно созрел план.

Если он не может спасти себя, он спасет своего сына. Он станет той тенью, которой его хочет видеть Чонгук. Он станет идеальной игрушкой, покорной и тихой. Он заставит Чонгука поверить в свою окончательную победу.

А потом, когда придет время, он заберет ребенка и исчезнет. Даже если для этого ему придется сжечь этот дом дотла вместе с собой и его хозяином.

– Я принадлежу вам, господин Чон, – прошептал Чимин, когда альфа, обессиленный, уткнулся ему в плечо.

Чонгук вздрогнул. Он не видел, как в глазах омеги на мгновение вспыхнул холодный, расчетливый огонь.

– Повтори, – потребовал альфа.

– Я ваш. Навсегда. Только не забирайте у меня возможность видеть сына.

Чонгук поднял голову, всматриваясь в лицо Чимина. Он хотел увидеть там ложь, но увидел лишь бесконечную покорность. Его эго, подпитанное этой фразой, наконец-то успокоилось.

– Хорошо, – милостиво разрешил он. – Завтра тебя переведут в комнату рядом с детской. Но если ты сделаешь хоть один неверный шаг... если ты хотя бы посмотришь на дверь...

– Я знаю, – перебил его Чимин, коснувшись рукой щеки Чонгука. – Я всё знаю.

В ту ночь Чон Чонгук впервые уснул в объятиях своей «вещи», чувствуя себя триумфатором. Он не знал, что в этот самый момент Чимин начал отсчет дней до их общей гибели.

Плод ненависти созрел. И теперь он требовал своей жатвы.

В соседней комнате маленький Чон спал в своей колыбели, не подозревая, что его папа только что продал остатки своей души дьяволу, чтобы однажды подарить своему сыну настоящее солнце, а не его имитацию на экране монитора.

Игра вышла на новый уровень. И в этой игре раскаянию больше не было места. Только месть, завернутая в шелка покорности, и тихий шепот в темноте:

– Скоро, мой малыш. Скоро мы будем свободны.

А за окном поместья начиналась гроза, предвещая бурю, которая сотрет с лица земли золотую клетку из слоновой кости, оставив после себя лишь пепел и память о мальчике, который слишком долго боялся тишины.