← Назад к обзору

Потому что это я

Осколки жасмина на пепелище

– Ты снова молчишь, Чимин. Это молчание скоро станет громче твоих криков в подвале.

Чонгук стоял у окна, заложив руки за спину. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь тяжелые шторы, падал на его широкие плечи, создавая нимб вокруг головы тирана. Он выглядел почти святым, если бы не запах дорогого виски и застарелой ярости, который, казалось, впитался в стены этой комнаты.

Чимин сидел на полу в углу детской. Он не поднимал глаз. В его руках был маленький деревянный паровозик Чонхёна. Колеса крутились с тихим, раздражающим скрежетом.

– Я сказал тебе, что Чонхён не ест уже вторые сутки, – Чонгук резко обернулся, его голос сорвался на рык. – Ты слышишь меня? Твой сын медленно истощает себя, потому что ты решил поиграть в живой труп!

– Он не мой сын, – прошептал Чимин, и звук его голоса был подобен хрусту сухого льда. – Он твой наследник. Твоя копия. Твоя собственность. У вещей нет детей, Чонгук. Ты сам это сказал мне пять лет назад, когда застегивал на моих запястьях железо.

Чонгук в два шага преодолел расстояние между ними. Он схватил Чимина за воротник шелковой рубашки и рывком поднял на ноги. Ткань затрещала, но не порвалась — слишком дорогая, слишком качественная, как и всё в этой золотой тюрьме.

– Не смей, – прошипел альфа, прижимая Чимина к стене. – Не смей использовать мои старые ошибки как щит. Я раскаялся. Я дал тебе свободу в этом доме. Я позволил тебе касаться их. Что тебе еще нужно? Моя кровь на этом ковре?

Чимин посмотрел ему прямо в глаза. В его взгляде не было страха — только бесконечная, выжженная пустыня.

– Твое раскаяние — это просто новая форма садизма, Чонгук. Тебе надоело ломать мне кости, и ты решил ломать мне разум. Ты даешь мне детей на час, а потом забираешь их, как награду за хорошее поведение. Ты дрессируешь меня, как собаку.

– Я защищаю их! – Чонгук ударил кулаком в стену рядом с головой Чимина. – Мир снаружи уничтожит их. Твои родители... они звонили вчера. Снова просили денег в обмен на «молчание». Ты хочешь, чтобы Чонхён узнал, что его дед и бабка продали его папу за пачку акций?

– Он всё равно узнает, – Чимин слабо улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого проклятия. – Он уже видит, как ты смотришь на меня. Он видит, как я вздрагиваю, когда ты входишь в комнату. Дети чувствуют запах страха лучше, чем альфы. Ты растишь его в ненависти, Чонгук. И однажды эта ненависть обернется против тебя.

Чонгук отпустил его так резко, что Чимин пошатнулся. Альфа отошел к колыбели, где спал маленький Субин. Он смотрел на младенца с такой болезненной нежностью, что на мгновение мог показаться обычным, любящим отцом. Но Чимин знал: эта нежность — лишь оборотная сторона его безумия.

– Завтра мы уезжаем, – бросил Чонгук, не оборачиваясь. – В загородный дом. Там нет камер в каждой комнате. Там нет охраны на каждом шагу. Мы будем только вчетвером. Я, ты и дети.

– Очередная иллюзия? – Чимин поправил воротник. – Очередной «побег», который закончится запертыми воротами?

– Это мой последний шанс дать тебе то, что ты просишь, – Чонгук обернулся, и Чимин впервые увидел в его глазах не ярость, а неприкрытую мольбу. – Пожалуйста, Чимин. Просто один месяц. Попробуй не ненавидеть меня хотя бы ради них. Если через месяц ты всё еще будешь хотеть уйти... я подпишу документы об аннулировании брака. Настоящие.

Чимин замер. Сердце пропустило удар. Он слышал это обещание сотни раз, но сейчас в голосе Чонгука звучала обреченность человека, который стоит на краю пропасти и знает, что падение неизбежно.

– Ты лжешь, – выдохнул омега.

– У меня нет больше сил лгать тебе, – Чонгук подошел к двери. – Вещи уже собраны. Вылет на рассвете. Иди к Чонхёну. Накорми его. Скажи ему... скажи ему, что папа больше не злится.

***

Загородный дом оказался старинным поместьем, утопающим в зарослях дикого жасмина. Здесь не было высоких бетонных заборов, только живая изгородь и бескрайние поля, уходящие к горизонту. Воздух пах дождем и свободой — запахом, который Чимин почти забыл.

Первые несколько дней прошли в странном, напряженном оцепенении. Чонгук действительно убрал охрану вглубь территории. Он проводил время в кабинете или гулял с Чонхёном в лесу, оставляя Чимина наедине с Субином.

Чимин не верил. Он просыпался среди ночи, ожидая услышать звук поворачивающегося ключа, но дверь в спальню всегда была открыта. Он выходил на террасу, ожидая окрика часового, но слышал только шелест листвы.

– Папа, смотри! Я нашел гнездо! – Чонхён вбежал на террасу, его щеки впервые за долгое время разрумянились.

Чимин подхватил сына на руки, прижимая к себе. Мальчик больше не пах стерильной чистотой больничных палат особняка. Он пах хвоей, землей и жизнью.

– Тише, Чонхён-и, ты разбудишь брата, – Чимин улыбнулся, и в этот раз улыбка коснулась его глаз.

– Отец сказал, что мы останемся здесь навсегда, если ты захочешь, – мальчик заглянул ему в глаза с той пронзительной серьезностью, которая всегда пугала Чимина. – Ты ведь захочешь, папа? Здесь птицы поют по-настоящему, а не из колонок.

Чимин не нашелся, что ответить. Он увидел Чонгука, стоявшего в дверях. Альфа наблюдал за ними, прислонившись к косяку. В его руках был бокал вина, но он к нему не прикасался.

– Чонхён, иди помой руки, скоро обед, – негромко сказал Чонгук.

Когда мальчик убежал, Чонгук подошел к Чимину. Он не пытался коснуться его, не доминировал своим запахом. Он просто стоял рядом, глядя на закат.

– Ты выглядишь лучше, – заметил он. – Тени под глазами почти исчезли.

– Здесь легче дышать, – признал Чимин. – Но я всё еще жду удара, Чонгук. Каждый раз, когда ты подходишь ко мне, моя кожа помнит холод твоего ремня. Ты не можешь просто стереть это лесом и птицами.

– Я знаю, – Чонгук поставил бокал на столик. – Я не прошу прощения. Я знаю, что его не существует для таких, как я. Я просто хочу, чтобы ты знал... те документы. Они в моем сейфе в кабинете. Код — дата твоего рождения. Они подписаны и заверены.

Чимин почувствовал, как земля уходит из-под ног.

– Зачем ты это делаешь? – прошептал он. – Ты ведь не можешь жить без контроля. Ты ведь дышишь моей зависимостью.

– Я посмотрел на Чонхёна неделю назад, – Чонгук горько усмехнулся. – Он играл в своей комнате. Он строил крепость и сажал туда своих солдатиков. И он сказал одному из них: «Сиди тихо, а то папа рассердится». Он сказал это моим голосом, Чимин. С моей интонацией. В этот момент я понял, что я не просто уничтожаю тебя. Я превращаю своего сына в монстра. Я не хочу, чтобы он стал мной.

Чонгук повернулся и ушел в дом, оставив Чимина в сумерках.

Ночью разразилась гроза. Гром сотрясал стены поместья, а молнии разрезали небо, превращая жасминовый сад в призрачное кладбище. Чимин проснулся от крика Чонхёна.

Он бросился в детскую, но Чонгук уже был там. Альфа сидел на кровати сына, крепко прижимая плачущего мальчика к себе.

– Тише, это просто гром, – шептал Чонгук, поглаживая сына по голове. – Я здесь. Никто не обидит тебя. Я защищу тебя.

Чимин замер в дверях. Он видел, как огромные, привыкшие к насилию руки Чонгука дрожали, когда он баюкал ребенка. В этом жесте было столько первобытной, отчаянной любви, что Чимину стало больно. Он понял, что Чонгук действительно любит их. Но его любовь была ядом — она душила всё, к чему прикасалась, потому что он не знал другого способа.

Чонгук поднял глаза и увидел Чимина. В свете молнии его лицо казалось изможденным маской покаяния.

– Иди к нам, – попросил он.

Чимин медленно подошел и сел с другой стороны от сына. Чонхён тут же схватил его за руку, соединяя их ладони на своем одеяле. Так они и сидели в темноте — тиран, жертва и их ребенок, связанные невидимыми нитями боли и крови.

– Я завтра уеду в город на пару дней, – сказал Чонгук, когда Чонхён наконец уснул. – Дела компании требуют присутствия. Ты останешься здесь один с прислугой. Охрана будет только на воротах.

– Ты оставляешь меня? – Чимин не верил своим ушам. – Ты не боишься, что я сбегу?

– Сейф в кабинете, Чимин. Код ты знаешь. Там документы, деньги и ключи от машины, которая стоит в гараже. Если, когда я вернусь, тебя здесь не будет... я не стану тебя искать. Клянусь жизнью наших детей.

Чонгук встал и вышел, не оглядываясь.

Следующие два дня превратились для Чимина в мучительное испытание. Он часами стоял перед дверью кабинета. Он знал, что свобода находится за этой тонкой деревянной преградой. Он мог забрать Субина и Чонхёна, сесть в машину и исчезнуть. У него были деньги, были документы. Чонгук действительно открыл клетку.

Но когда он зашел в кабинет и набрал код на сейфе, его руки задрожали. Внутри действительно лежала папка. «Аннулирование брака. Пак Чимин». Там был паспорт на его имя, кредитные карты и ключи.

Чимин взял документы. Он должен был чувствовать триумф, радость, облегчение. Но вместо этого он почувствовал пустоту.

Он вышел в сад. Жасмин после грозы пах одуряюще сладко. Он посмотрел на дом — красивое, величественное здание, которое могло бы стать настоящим домом, если бы не тени прошлого.

– Папа! Смотри, что я нашел! – Чонхён бежал к нему, сжимая в руке ракушку. – Отец сказал, что скоро мы поедем к морю! Он обещал!

Чимин посмотрел на сына. Чонхён сиял. За эти несколько дней в нем проснулся ребенок, которого Чимин считал навсегда потерянным. Мальчик верил отцу. Он любил его.

Если Чимин уйдет сейчас, он спасет себя. Но что он сделает с Чонхёном? Он вырвет его из мира, который тот только начал обретать? Он лишит его отца, которого тот боготворил, несмотря ни на что?

Чимин сел на скамью, прижимая папку к груди. Он вспомнил Чонгука — его слезы в ту ночь, его дрожащие руки, его готовность отпустить самое дорогое. Был ли это очередной акт манипуляции? Или это было то самое истинное раскаяние, которое рождается только из полного краха души?

Вечером третьего дня послышался шум мотора. Черный седан медленно въехал на гравийную дорожку. Чимин стоял на террасе, держа на руках Субина. Чонхён прыгал рядом, выкрикивая приветствия.

Чонгук вышел из машины. Он выглядел так, словно не спал все эти дни. Он медленно поднял взгляд на террасу, и Чимин увидел, как в его глазах вспыхнула и тут же погасла надежда. Он ожидал увидеть пустоту.

Но Чимин стоял там.

Чонгук медленно поднялся по ступеням. Он остановился в нескольких шагах, боясь подойти ближе.

– Ты здесь, – его голос был едва слышным шепотом.

– Я здесь, – ответил Чимин. Он подошел к Чонгуку и протянул ему папку.

Альфа посмотрел на документы, потом на Чимина. В его глазах отразилось непонимание.

– Почему? Ты ведь мог уехать. Всё было готово.

– Я не могу уйти от того, кто уже умер внутри, – Чимин коснулся щеки Чонгука. Его пальцы были холодными, но жест был почти ласковым. – Ты убил того Чонгука, которого я ненавидел. И теперь ты — просто человек, который не знает, как жить дальше. Я не прощаю тебя, Чонгук. И, возможно, никогда не прощу. Но я не оставлю своих детей расти среди обломков.

Чонгук упал на колени, утыкаясь лицом в живот Чимина. Он рыдал — громко, навзрыд, как раненый зверь. Это были слезы человека, который получил помилование, которого не заслуживал.

Чимин гладил его по волосам, глядя поверх его головы на заходящее солнце. Он знал, что их жизнь никогда не будет нормальной. Шрамы останутся навсегда. Ночные кошмары будут возвращаться. Запах жасмина всегда будет напоминать о запахе крови.

Но в этом разрушенном мире, среди пепла их прошлого, начала прорастать какая-то новая, болезненная и странная связь. Это не была любовь в привычном понимании. Это было соучастие в выживании.

– Пойдем в дом, – тихо сказал Чимин. – Чонхён ждет ужина. И он хочет показать тебе свою ракушку.

Чонгук поднялся, вытирая слезы. Он взял Чимина за руку — осторожно, почти благоговейно.

– Я буду стараться, Чимин. Каждый день. До конца своей жизни.

– Просто будь отцом для них, – ответил омега. – А для меня... просто будь тем, кто больше никогда не закроет дверь на замок.

Они вошли в дом. Двери поместья остались открытыми, впуская внутрь ночной воздух и аромат жасмина. Тень прошлого всё еще бродила по углам, но свет, исходивший от маленького Чонхёна, бегущего навстречу родителям, был сильнее.

Чимин знал, что он принес себя в жертву. Он остался в золотой клетке, но теперь ключи были у него. И, глядя на то, как Чонгук обнимает сына, он понял, что его раскаяние — это не просто слова. Это была его собственная тюрьма, в которой он будет томиться до конца своих дней, пытаясь искупить то, что искупить невозможно.

Но в тишине этого вечера, под шепот пепла под кожей, Чимин впервые за много лет почувствовал нечто, похожее на мир. Хрупкий, изломанный, но всё же мир. И, возможно, когда-нибудь, среди этих цветов жасмина, они смогут научиться дышать снова. Не как хозяин и раб, а как два человека, потерявших всё, чтобы обрести друг друга в самом сердце своего личного ада.