← Назад к обзору

Потому что это я

Шёпот пепла под кожей

– Ты снова пытаешься спрятаться в этой комнате, Чимин. – Голос Чонгука, низкий и вибрирующий, разрезал тишину детской, словно остро заточенное лезвие.

Чимин вздрогнул, едва не выронив погремушку, которую вертел в руках, сидя у колыбели спящего Субина. Прошло три месяца с тех пор, как они заключили свою негласную сделку — иллюзия любви в обмен на близость к детям. Три месяца Чимин оттачивал свое мастерство лицедея, превращая каждое прикосновение к мучителю в акт высокого искусства.

– Я не прячусь, – Чимин медленно поднялся, заставляя свои губы растянуться в мягкой, покорной улыбке, которую Чонгук так любил. – Просто Субин сегодня долго не мог уснуть. Я хотел убедиться, что ему не снятся кошмары.

Чонгук подошел ближе. Его присутствие всегда ощущалось как тяжелый грозовой фронт — давящее, лишающее кислорода. Он положил ладонь на затылок Чимина, зарываясь пальцами в отросшие светлые пряди, и с силой притянул его к себе.

– Кошмары в этом доме снятся только тем, кто не умеет ценить мою доброту, – прошептал альфа, вдыхая запах омеги. – Ты ведь ценишь её, правда?

– Больше жизни, – выдохнул Чимин, прижимаясь щекой к его груди.

Внутри него всё кричало от отвращения. Каждый удар сердца Чонгука под его ухом отдавался в голове набатом, напоминающим о свисте ремня в подвале. Но он стоял неподвижно, позволяя себя обнимать, позволяя хищнику верить, что добыча смирилась.

– Чонхён сегодня спрашивал, почему ты никогда не выходишь за ворота, – Чонгук отстранился, заглядывая Чимину в глаза. В его взгляде промелькнула искра подозрения, вечного спутника его паранойи. – Что ты ему наговорил?

– Я сказал ему правду, – Чимин выдержал этот взгляд, не моргнув. – Сказал, что мир снаружи слишком большой и пугающий, а здесь, рядом с папой Чонгуком, мы в полной безопасности.

Это была ложь, от которой горчило на языке, но Чонгук проглотил её, как изысканное лакомство. Его самолюбие, подпитываемое этой фальшивой преданностью, росло с каждым днем, ослепляя его.

– Хороший мальчик, – Чонгук поцеловал его в лоб. – Завтра приедут портные. Я хочу, чтобы к благотворительному вечеру у тебя был лучший костюм. Мы официально представим тебя обществу как мою законную супругу. Больше никаких слухов о «болезни».

– Как скажешь, Чонгук. Я сделаю всё, чтобы ты гордился мной.

Когда альфа ушел, Чимин бессильно опустился на стул. Его руки дрожали. Благотворительный вечер. Выход в свет. Чонгук был настолько уверен в своей победе, что решил показать свой трофей миру. Он не понимал, что для Чимина это не триумф, а возможность. Первая настоящая трещина в стенах его тюрьмы.

На следующий день особняк наполнился суетой. Портные, стилисты, флористы — Чонгук превращал подготовку к вечеру в демонстрацию своей безграничной власти. Чимин стоял на невысоком подиуме, пока вокруг него порхали люди с измерительными лентами, и чувствовал себя манекеном, на который натягивают дорогую кожу.

– Господин Пак, вам очень идет этот оттенок жемчужного, – щебетал один из портных. – Он идеально подчеркивает вашу... хрупкость.

Чимин поймал свое отражение в зеркале. Хрупкость? Нет, это была прозрачность умирающего. Под слоями дорогого шелка скрывались шрамы — физические и те, что прожгли саму душу.

– Оставьте нас, – раздался голос Чонгука от двери.

Люди мгновенно испарились, словно их и не было. Альфа подошел к подиуму, рассматривая Чимина с тем самым выражением, с каким коллекционеры смотрят на редкий экземпляр бабочки, приколотый булавкой к бархату.

– Ты великолепен, – Чонгук провел рукой по бедру Чимина, сминая ткань. – Но чего-то не хватает.

Он достал из кармана бархатный футляр. Внутри на черном ложе покоилось колье — тяжелое платиновое плетение, усыпанное бриллиантами, в центре которого горел кроваво-красный рубин размером с голубиное яйцо.

– Ошейник, – невольно сорвалось с губ Чимина.

Чонгук усмехнулся, застегивая украшение на его шее. Холод металла обжег кожу.

– Самый дорогой ошейник в мире, Чимин. Пусть все знают, кому ты принадлежишь. И не вздумай снимать его. Рубин должен напоминать тебе о цене твоего послушания.

– Я помню о цене, – прошептал омега, касаясь камня. Он был похож на застывшую каплю крови.

Вечер приема наступил пугающе быстро. Огромный зал особняка, обычно холодный и пустой, был залит светом и наполнен шумом голосов. Элита города, люди, которые годами закрывали глаза на слухи о жестокости Чонгука, теперь теснились здесь, жаждая увидеть «воскресшего» супруга тирана.

Чимин шел под руку с Чонгуком, чувствуя на себе сотни оценивающих взглядов. Он улыбался. Он кивал. Он поддерживал светские беседы о погоде и искусстве, в то время как внутри него всё выгорало дотла.

– Вы выглядите чудесно, Пак Чимин, – к ним подошел пожилой мужчина, один из бизнес-партнеров Чонгука. – Мы так долго не видели вас. Чонгук говорил, ваше здоровье было подорвано после первых родов.

– Да, – Чимин почувствовал, как пальцы Чонгука сильнее сжались на его локте. – Но благодаря заботе моего мужа я чувствую себя обновленным. Он буквально... вернул меня к жизни.

Слова давались с трудом, словно он жевал битое стекло. Чонгук сиял. Он купался в лучах своего «милосердия», принимая поздравления и восхищенные вздохи.

– Я отойду на минуту, – шепнул Чонгук ему на ухо. – Нужно переговорить с министром. Стой здесь, ни с кем не заговаривай долго. Я слежу за тобой.

Чимин остался у колонны, сжимая в руке бокал с шампанским, к которому он даже не прикоснулся. Он чувствовал себя животным в зоопарке. Но вдруг чья-то рука осторожно коснулась его плеча.

– Чимин-а? – Голос был тихим, почти неузнаваемым, но сердце омеги пропустило удар.

Он обернулся. Перед ним стоял молодой человек — чуть старше него, с добрыми, полными боли глазами. Тэхён. Его единственный друг из той, прошлой жизни, которую Чонгук стер ластиком насилия.

– Тэ... – губы Чимина дрогнули. – Что ты здесь делаешь? Тебе нельзя здесь быть. Чонгук увидит...

– Мне плевать на Чонгука, – Тэхён быстро огляделся и схватил Чимина за руку, оттаскивая в тень за колонну. – Чимин, посмотри на себя. Ты как призрак. Боже, что он с тобой сделал? Мы искали тебя, твои родители сказали, что ты уехал за границу, но я не верил...

– Тэхён, уходи, – Чимин попытался вырвать руку, но пальцы друга сжались крепче. – Ты не понимаешь. У меня дети. У меня двое сыновей. Если он увидит нас вместе, он... он заберет их у меня навсегда.

– Он и так забрал у тебя всё! – прошипел Тэхён. – Послушай меня. У нас есть план. Мы знаем, что происходит в этом доме. Есть люди, которые готовы помочь. Завтра, когда Чонгук уедет на завод, машина будет ждать у черного входа в сад...

– Нет, – Чимин покачал головой, и слезы, которые он так долго сдерживал, наконец обожгли глаза. – Сад охраняется. Камеры везде. Он знает каждый мой шаг. Он... он раскаялся, Тэ. Он говорит, что любит меня.

Тэхён посмотрел на него с таким бесконечным состраданием, что Чимину захотелось закричать.

– Это не любовь, Чимин. Это плен. Раскаяние не строит клетки с золотыми прутьями. Оно открывает двери. Если он не открыл дверь — он всё тот же монстр, просто в другой маске.

– Чимин?

Голос Чонгука ударил в спину, как физический толчок. Тэхён мгновенно отпрянул, принимая вид случайного гостя, но было поздно. Чонгук уже стоял рядом, и его лицо было серым от сдерживаемой ярости.

– Кто это? – спросил альфа, и от его тона в зале, казалось, упала температура.

– Это... просто старый знакомый, Чонгук, – Чимин шагнул навстречу мужу, пытаясь закрыть собой Тэхёна. – Мы столкнулись случайно. Он просто поздравлял меня с выздоровлением.

Чонгук проигнорировал его. Он смотрел на Тэхёна так, словно решал, каким способом его уничтожить.

– Ким Тэхён, если я не ошибаюсь? – Чонгук криво усмехнулся. – Сын того самого Ким Сокджина, который задолжал моему банку крупную сумму? Как тесен мир.

– Мой отец выплатит долг, – твердо ответил Тэхён, хотя его лицо побледнело. – А вы, господин Чон, кажется, забыли, что люди — это не собственность.

– Тэхён, замолчи! – выкрикнул Чимин, видя, как желваки заходили на лице Чонгука.

– Охрана! – негромко произнес Чонгук.

Двое массивных мужчин в черных костюмах выросли из ниоткуда.

– Господин Ким утомился. Проводите его к выходу. И позаботьтесь о том, чтобы его семья получила уведомление о немедленном взыскании всех задолженностей. До последнего вона.

– Ты не имеешь права! – закричал Тэхён, когда его начали выводить из зала. – Чимин, беги! Он убьет тебя медленно! Беги!

Музыка в зале продолжала играть, но гости расступились, делая вид, что ничего не происходит. В этом мире власть Чонгука была абсолютной.

Чонгук повернулся к Чимину. Его рука легла на шею омеги, прямо поверх рубинового колье. Пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно для ласки.

– Видишь, что происходит, когда ты нарушаешь правила? – прошептал он. – Твой друг теперь нищий. Твоя семья может пострадать следующей. И всё из-за одного твоего неверного взгляда.

– Я ничего не сделал... – Чимин задыхался, слезы катились по его щекам, смывая дорогой макияж. – Пожалуйста, не трогай его. Он просто глуп...

– Вечер окончен, – отрезал Чонгук. – Иди в машину.

Дома Чимина ждал ад, который он уже начал забывать. Чонгук не бил его — нет, он сдержал свое слово. Но он сделал нечто худшее. Он приказал запереть детскую и выставить там двойной пост охраны.

– Ты не увидишь их неделю, – сказал Чонгук, швыряя пиджак на кресло в их спальне. – Это цена твоего «старого знакомого». Каждый раз, когда ты будешь думать о сопротивлении, вспоминай, что между тобой и детьми стоит моя воля.

– Ты обещал! – Чимин бросился к нему, колотя кулаками по его груди. – Ты обещал мне детей! Ты лжец! Ты всё тот же садист, тебе просто нравится играть в доброго папочку!

Чонгук перехватил его запястья, сжимая их до хруста. Он прижал Чимина к стене, нависая над ним всей своей массой.

– Я дал тебе всё! – прорычал он. – Я дал тебе этот дом, эти камни, я позволил тебе дышать одним воздухом с моими наследниками! И ты отплатил мне этим? Разговорами с этим ничтожеством за моей спиной?

– Я ненавижу тебя... – прохрипел Чимин, глядя ему прямо в глаза. – Я ненавижу каждый твой вздох. Твоя «любовь» — это гниль. Ты раскаялся? Нет. Ты просто испугался, что я умру и тебе некому будет ломать кости. Ты не человек, Чонгук. Ты пустая оболочка, набитая золотом и злобой.

Удар был неизбежен. Чонгук замахнулся, но в последний момент его рука замерла в сантиметре от лица Чимина. Его пальцы дрожали. Он смотрел на Чимина — изломанного, плачущего, но непокоренного — и в его глазах снова промелькнуло то самое пугающее раскаяние, смешанное с безумием.

– Уходи, – выдохнул Чонгук, отпуская его. – Скройся с моих глаз, пока я не сделал то, о чем буду жалеть.

Чимин сполз по стене на пол. Он слышал, как Чонгук крушит мебель в другом конце комнаты, как звон разбитого хрусталя смешивается с его тяжелым дыханием.

Прошло два дня. Чимин не выходил из своей комнаты. Ему приносили еду, но он не притрагивался к ней. Он слушал. Слушал тишину за дверью, которая снова была заперта. Он знал, что Чонхён плачет в своей комнате, зовя папу. Он знал, что Субину нужна его нежность.

На третью ночь дверь открылась. Вошел Чонгук. Он выглядел ужасно: небритый, с покрасневшими глазами, от него пахло виски и застарелым горем.

– Они не едят, – сказал он, садясь на край кровати. – Чонхён объявил голодовку. Он говорит, что не будет есть, пока ты не придешь. Субин постоянно плачет.

Чимин не пошевелился. Он смотрел в потолок, чувствуя, как внутри него что-то окончательно превращается в пепел.

– Ты победил, Чонгук, – тихо произнес он. – Ты сломал их так же, как сломал меня. Поздравляю. Теперь у тебя три сломанные игрушки вместо одной.

Чонгук закрыл лицо руками.

– Я не хотел этого. Я хотел... чтобы мы были семьей. Настоящей.

– Семья не строится на страхе, – Чимин сел и посмотрел на него с бесконечной усталостью. – Ты хочешь, чтобы они ели? Открой дверь. Навсегда. Убери охрану от детской. Дай мне возможность быть с ними без твоих «разрешений».

– И тогда ты... ты будешь любить меня? – в голо