← Назад к обзору

пппп

Яд и розовые сопли

Утро в школе началось с того, что Гюля едва не столкнулась с Хадой у самого входа. Подруга выглядела подозрительно бодрой для восьми утра, и в её глазах плясали чертенята, которые обычно не предвещали ничего хорошего окружающим.

– Ну что, «дежурная по классу», как спалось? – Хада прищурилась, оглядывая Гюлю с головы до ног. – Выглядишь так, будто всю ночь решала очень сложные уравнения. Или, может, практиковала контактную борьбу?

Гюля поправила воротник своей черной рубашки и ответила максимально холодным тоном, хотя внутри всё еще предательски покалывало от воспоминаний о вчерашнем вечере.

– Спалось отлично, Хада. Сарказм за завтраком был особенно острым. А что касается уравнений — Исмаил всё так же плохо соображает в переменных, приходится разжевывать.

– О, я заметила, как ты ему «разжевывала», – Хада хохотнула, когда они вошли в холл. – Рауф вчера весь вечер допрашивал меня, не покусала ли ты его друга. Сказал, что Иси вернулся какой-то... пришибленный. В хорошем смысле.

– Пришибленный — это его естественное состояние, – Гюля резко остановилась, заметив впереди знакомую копну шатеновых волос. – О, смотри. Сеанс утреннего обожания открыт.

В центре вестибюля, прямо под расписанием, стоял Исмаил. Он выглядел безупречно, как и всегда: расслабленная поза, руки в карманах брюк, на лице — легкая, едва уловимая полуулыбка, которая сводила с ума половину девчонок школы. Рядом с ним, словно приклеенная на суперклей, крутилась Марьям.

Сегодня на Марьям был розовый ободок с ушками и пушистый свитер, который делал её похожей на перекормленного зефирного кролика. Она буквально висла на локте Исмаила, заглядывая ему в глаза.

– Исмаильчик, ну ты же обещал посмотреть мой реферат! – её голос, высокий и приторный, разносился на весь холл. – Я там столько всего написала, но я такая глупенькая, вдруг там ошибки? Ты же у нас такой умный...

Гюля почувствовала, как внутри закипает привычное раздражение, смешанное с чем-то новым и жгучим. Она обменялась взглядом с Хадой.

– Смотри, Хада, – громко произнесла Гюля, направляясь прямо к эпицентру событий. – Кажется, в нашей школе открыли филиал зоопарка. Секция «Беспомощные грызуны».

Марьям вздрогнула и обернулась, её лицо тут же приняло обиженное выражение. Исмаил тоже повернул голову. Его взгляд мгновенно изменился — ленивое безразличие сменилось острым, собственническим интересом. Он медленно окинул Гюлю взглядом, задержавшись на её губах чуть дольше, чем позволяли приличия.

– Опять ты, Гюля, – процедил он, но в его голосе не было настоящей злости. – Слишком много шума для такого маленького человека.

– Зато мой шум качественный, в отличие от этого ультразвукового писка, – Гюля кивнула на Марьям. – Марьям, детка, у тебя ободок не жмет? Кажется, он передавливает последние остатки здравого смысла. Или это часть твоего нового образа «я упала с сеновала, тормозила головой»?

– Ты просто... ты просто злюка! – Марьям сильнее вцепилась в Исмаила. – Исмаильчик, почему она всегда такая грубая? Я просто хочу быть милой!

Хада, стоявшая за спиной Гюли, театрально вздохнула.

– Быть милой и быть одноклеточным организмом — это разные вещи, Марьям. Ты путаешь понятия. И отпусти уже руку Исмаила, у него скоро начнется некроз тканей от такого тесного контакта с синтетикой твоего свитера.

Рауф, стоявший чуть поодаль, не выдержал и громко рассмеялся.

– Девочки, вы сегодня в ударе. Иси, я те говорил, они тебя живьем съедят.

– Пусть попробуют, – Исмаил сделал шаг вперед, вынуждая Марьям наконец отпустить его руку. Он подошел к Гюле так близко, что она почувствовала тепло его дыхания. – У некоторых зубки могут сломаться.

– Не переживай за мои зубы, – Гюля вздернула подбородок, глядя ему прямо в глаза. – Они из закаленной стали. В отличие от твоей репутации, которая трещит по швам каждый раз, когда ты позволяешь этой розовой катастрофе к себе прикасаться.

– Тебя это так волнует? – Исмаил прищурился. – Неужели наша ледяная королева начала проявлять признаки ревности?

– Ревности? К этому? – Гюля указала на Марьям, которая в этот момент пыталась картинно надуть губы, но выглядела так, будто у неё начался аллергический отек. – Иси, я скорее начну ревновать мусорный бак к пищевым отходам. Уровни примерно одинаковые.

– Ах так! – Марьям выскочила вперед, топая ножкой в лакированной туфельке. – Исмаил, скажи ей! Скажи, что я тебе нравлюсь больше, чем эта... эта черная кошка!

Тишина повисла в холле. Все замерли, ожидая ответа. Исмаил медленно перевел взгляд с Гюли на Марьям, и на его лице отразилось такое неприкрытое пренебрежение, что даже Гюле на секунду стало жаль эту дурочку. Почти.

– Марьям, – голос Исмаила был холодным и сухим. – Иди в класс. Твой реферат меня не интересует. Как и твои ободки.

– Но... ты же вчера... – Марьям растерянно моргнула, её глаза наполнились слезами.

– Вчера я был занят дежурством, – отрезал он, снова возвращая взгляд к Гюле. – А сегодня я занят тем, что пытаюсь понять, почему одна брюнетка так сильно нарывается на неприятности.

Марьям, всхлипнув, бросилась прочь по коридору, закрыв лицо руками. Хада и Гюля синхронно проводили её взглядом, а затем обернулись друг к другу.

– Десять из десяти за драматизм, – Хада изобразила аплодисменты. – Гюля, ты видела, как она побежала? Прямо как лань, у которой отобрали последнюю порцию гламура.

– Скорее как корова на льду, – поправила Гюля, чувствуя странное удовлетворение. – Но спектакль был неплох.

Рауф подошел к ним, качая головой.

– Вы жестокие. Нет, серьезно. Хада, ты вообще когда-нибудь бываешь доброй?

– Только по четвергам после дождя, Рауф, – Хада ослепительно улыбнулась ему. – И сегодня явно не четверг.

– Ладно, разборки окончены, – Исмаил внезапно схватил Гюлю за локоть и потянул в сторону лестницы. – Нам нужно поговорить.

– Эй! – Гюля попыталась вырваться, но его хватка была железной. – У меня сейчас литература! Отпусти, собственник недоделанный!

– Литература подождет, – бросил он через плечо. – Рауф, Хада — прикройте нас.

– Без проблем, бро! – отозвался Рауф, подмигивая Хаде. – Скажем, что вы пошли искать совесть Марьям. Это надолго.

Исмаил затащил Гюлю в пустой лаборантский кабинет за спортзалом. Как только дверь закрылась, он прижал её к стене, блокируя руками все пути к отступлению. В полумраке его глаза казались почти черными.

– Ты что творишь? – прошипела Гюля, хотя сердце уже начало выстукивать бешеный ритм. – Совсем страх потерял? Если нас увидят...

– Пусть видят, – перебил он, наклоняясь ниже. – Ты сегодня превзошла саму себя. Зачем ты её довела?

– Потому что она меня бесит! Потому что она виснет на тебе так, будто ты — последний шанс человечества на выживание. Это унизительно даже со стороны наблюдать.

– Так значит, тебя всё-таки бесит, когда на мне кто-то виснет? – Исмаил усмехнулся, и в его голосе проскользнула та самая опасная нежность.

– Меня бесит отсутствие вкуса у окружающих, – Гюля попыталась вернуть маску безразличия. – И то, что ты позволяешь этой кукле портить твой имидж. Ты мой главный враг, Иси. Я не хочу, чтобы мой враг выглядел как идиот из-за какой-то «пикми-гёрл».

– Твой враг? – Он провел тыльной стороной ладони по её щеке. – Враги так не целуются, Гюля.

– Это была ошибка. Помутнение рассудка. Гормональный сбой. Выбирай любой вариант, – она отвела взгляд, чувствуя, как краснеют уши.

– Ошибка, значит? – Исмаил резко подался вперед, и Гюля невольно задержала дыхание. – Тогда почему ты сейчас не кричишь? Почему не бьешь меня? Где твой знаменитый сарказм, когда он так нужен?

– Он... в отпуске, – выдохнула она, чувствуя, как его губы едва касаются её уха.

– Верни его из отпуска, – прошептал он. – Потому что если ты сейчас что-нибудь не съязвишь, я решу, что ты окончательно сдалась. А мне не нужна сдавшаяся Гюля. Мне нужна та, которая кусается.

Гюля собрала всю свою волю в кулак. Она посмотрела ему прямо в глаза и, криво усмехнувшись, произнесла:

– Исмаил, твой парфюм сегодня пахнет отчаянием. Ты специально его выбрал, чтобы соответствовать своему жалкому положению? И убери руки, ты мне мнешь блузку. Она стоит дороже, чем всё твоё самомнение.

Исмаил замер на секунду, а затем рассмеялся — громко и искренне. Он отстранился, но лишь для того, чтобы снова притянуть её к себе, на этот раз за талию.

– Вот это другое дело. Узнаю свою колючку.

– Я не твоя, – напомнила она, хотя рука сама собой легла ему на плечо.

– Это мы еще посмотрим, – он снова стал серьезным. – Слушай сюда. Марьям больше не подойдет ко мне ближе чем на три метра. Я вчера ей ясно всё объяснил, но она, видимо, не понимает слов.

– Она понимает только язык блесток и розовых пони, – фыркнула Гюля. – Хада говорит, что таких, как она, нужно лечить трудотерапией. Или просто игнором.

– Я выбираю игнор. Но ты... – он прищурился. – Если я еще раз увижу, как ты кокетничаешь с Рауфом или этим Мурадом, я не посмотрю, что мы в школе.

– О боже, – Гюля закатила глаза. – Рауф — твой лучший друг. Он такой же придурок, как и ты. С кем мне еще общаться? С Хадой мы и так обсуждаем вас круглосуточно.

– Обсуждайте, – разрешил он. – Но не смей ему улыбаться так, как улыбаешься мне.

– Я тебе вообще не улыбаюсь, Иси. Я скалюсь.

– Для меня это одно и то же, – он быстро, почти невесомо коснулся её губ своими и отстранился, прежде чем она успела ответить. – Пошли. А то Хада действительно решит, что я тебя съел.

Они вышли из лаборантской по отдельности с интервалом в минуту. Гюля вернулась в класс литературы как раз к середине урока. Она села рядом с Хадой, которая тут же подтолкнула ей записку: «Ну как? Совесть нашли или пришлось импровизировать?».

Гюля взяла ручку и размашисто написала в ответ: «Совесть не обнаружена. Зато обнаружены признаки тяжелого психического расстройства у одного шатена. Требуется лоботомия. Или еще один сеанс дежурства».

Хада прыснула в кулак, привлекая внимание учителя.

– Гюля, Хада, – строго сказала учительница литературы, поправляя очки. – Я понимаю, что современные подростки живут в мире коротких сообщений, но мы обсуждаем «Героя нашего времени». Гюля, как ты думаешь, почему Печорин так вел себя с женщинами?

Гюля медленно поднялась, бросив мимолетный взгляд на Исмаила, который сидел через два ряда и внимательно на неё смотрел.

– Я думаю, – начала она, и её голос зазвучал с привычной ноткой превосходства, – что Печорин был типичным представителем мужчин, которые не знают, что делать со своим эго. Он мучил женщин просто потому, что ему было скучно, а они были слишком глупы, чтобы дать ему достойный отпор. Кроме Веры, пожалуй. Она единственная видела его насквозь и не пыталась строить из себя то, чем не является.

– Очень интересная интерпретация, – кивнула учительница. – А современные Печорины существуют?

– О, в избытке, – Гюля мельком глянула на Исмаила, который в этот момент крутил в руках ручку, не сводя с неё глаз. – Только современные экземпляры часто путают загадочность с обыкновенным высокомерием. И вместо того чтобы ехать на Кавказ, они предпочитают дежурить в классах математики.

Класс взорвался хохотом. Рауф хлопнул Исмаила по плечу, а тот лишь усмехнулся, принимая вызов.

– Гюля, садись, пять, – вздохнула учительница. – Твой язык когда-нибудь тебя погубит.

– Или спасет, – шепнула Хада, когда подруга опустилась на стул.

После урока, когда все высыпали в коридор, они снова столкнулись с Марьям. Та уже успела подправить макияж и теперь стояла в окружении своих подружек, громко обсуждая «некоторых грубиянок, у которых нет сердца».

– О, смотрите, – Хада толкнула Гюлю локтем. – Клуб обиженных и оскорбленных снова в сборе. Марьям, ты уже выплакала океан или нам принести ведра?

Марьям обернулась, её лицо снова исказилось от злости.

– Вы просто завидуете! Исмаил вчера был со мной на дежурстве, он мне сам сказал, чтобы я пришла! А ты, Гюля, просто влезла!

Гюля остановилась и медленно подошла к Марьям. В коридоре стало тихо.

– Марьям, дорогая, – Гюля положила руку ей на плечо, и та инстинктивно сжалась. – У тебя в голове, кажется, образовался вакуум. Исмаил вчера был со мной. И поверь, последнее, о чем он думал — это твой розовый ободок. Если ты хочешь внимания, попробуй для начала прочитать хотя бы одну книгу, где больше пятидесяти страниц и нет картинок с единорогами. Может, тогда с тобой будет о чем поговорить дольше трех секунд.

– Ты... ты... – Марьям задохнулась от возмущения.

– И еще, – добавила Гюля, наклоняясь к её уху так, чтобы слышали подружки. – Перестань пользоваться этими духами с запахом дешевого леденца. У Исмаила на них аллергия. Как и у любого человека с нормальным обонянием.

Она развернулась и пошла прочь, чувствуя, как Хада едва сдерживает победный клич.

– Это было жестоко, – сказала Хада, когда они отошли достаточно далеко. – Мне понравилось.

– Это была профилактика, – бросила Гюля. – Чтобы не расслаблялась.

В конце коридора она увидела Исмаила. Он стоял у окна, прислонившись к стене, и наблюдал за сценой. Когда Гюля проходила мимо, он негромко произнес:

– Аллергия на леденцы? Серьезно?

– У тебя аллергия на всё посредственное, Иси, – не оборачиваясь, ответила она. – Я просто напоминаю тебе об этом.

– Спасибо, я ценю твою заботу, – он догнал её и на мгновение придержал за плечо. – Увидимся после школы?

– Только если ты пообещаешь не брать с собой свое эго. Оно занимает слишком много места в пространстве.

– Обещаю оставить его в раздевалке, – он подмигнул ей и скрылся в толпе.

Гюля посмотрела ему вслед, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

– Так, – Хада возникла рядом, словно из воздуха. – Я всё видела. Улыбка? Настоящая? Гюля, ты теряешь хватку.

– Это не улыбка, Хада. Это предвкушение того, как я буду издеваться над ним вечером.

– Ну-ну, – Хада поправила рюкзак. – Рассказывай это Марьям. Она, может, и поверит. А я пойду найду Рауфа. Кажется, у него сегодня тоже «аллергия на посредственность», нужно проверить.

Они разошлись по разным сторонам коридора, две лучшие подруги, чьи языки были острее бритвы, а сердца — гораздо сложнее, чем они готовы были признать. Школьный день продолжался, и впереди было еще много сарказма, ревности и тех странных, искрящихся моментов, которые случаются только тогда, когда ненависть и любовь решают сыграть в одну игру.