← Назад к обзору

Принц

Тень запретного рая

Стены Топкапы хранили тысячи тайн, но ни одна из них не была столь пугающей и одновременно прекрасной, как та, что поселилась в покоях Султана Селима. Воздух во дворце, казалось, стал гуще. Слуги и евнухи передвигались по коридорам бесшумно, подобно призракам, стараясь лишний раз не поднимать глаз. Каждый в гареме знал: Повелитель изменился. Его гнев стал короче, а милость — избирательнее. Те, кто раньше осмеливался шептаться за спиной «пьяницы Селима», теперь дрожали при одном упоминании его имени.

Валиде Хафса-султан давно покоилась в тюрбе, и некому было властным жестом навести порядок в семейных делах Османов. Нурбану, чья красота и острый ум когда-то казались Селиму единственным утешением, теперь чувствовала, как почва уходит у неё из-под ног. Она всё ещё была матерью его наследника, но её власть заканчивалась там, где начинались двери личных покоев Султана. Она не смела перечить, видя, как Селим смотрит на Мустафу — с обожанием, граничащим с безумием.

Мустафа поправлялся медленно. Его тело, и без того хрупкое, после ранения стало казаться почти прозрачным. Он проводил дни на мягких подушках у окна, глядя на Босфор, а по вечерам Селим неизменно приходил к нему.

В один из таких вечеров Селим вошел в покои Мустафы без предупреждения. Он жестом приказал слугам удалиться, и те исчезли мгновенно, словно их сдуло ветром. Мустафа попытался подняться, но Селим тут же оказался рядом, мягко уложив руки ему на плечи.

– Не вставай, – голос Селима был низким и хриплым. – Тебе всё ещё нужен покой, брат.

– Я чувствую себя лучше, Селим, – Мустафа слабо улыбнулся, и эта улыбка отозвалась в сердце Султана острой болью. – Твои лекари творят чудеса. Или это твоя забота так действует на меня?

Селим присел на край тахты, не выпуская плеч Мустафы из своих ладоней. Его пальцы скользнули выше, к шее, прослеживая тонкую линию пульса.

– Я велел казнить тех, кто допустил нападение, – произнес Селим, и его глаза на мгновение вспыхнули холодным огнем. – И тех, кто стоял за этим. Никто не смеет касаться того, что принадлежит мне.

Мустафа вздрогнул. Слово «принадлежит» повисло в воздухе, тяжелое и недвусмысленное.

– Селим, ты пугаешь людей, – тихо сказал Мустафа, накрыв своей ладонью руку брата. – Визири шепчутся, что ты забросил государственные дела. Диван ждет твоего слова, а ты проводишь часы здесь, со мной.

– Пусть ждут, – Султан подался вперед, сокращая расстояние между их лицами так, что Мустафа почувствовал тепло его дыхания. – Весь этот мир, все эти провинции, золото и армии — всё это прах. Я слишком долго жил в страхе и тени своего отца. Я видел, как умирали мои братья. Я видел, как ты уходил в изгнание. Теперь я не позволю законам или долгу отнять у меня то единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым.

Мустафа отвел взгляд, его ресницы задрожали.

– Ты говоришь о любви, но это больше похоже на одержимость. Ты — Султан, Селим. Ты должен думать о будущем империи, о Нурбану, о Мураде...

– Не произноси их имен! – Селим резко обхватил лицо Мустафы руками, заставляя его смотреть на себя. – Нурбану — лишь тень прошлого. Мой сын — мой наследник, и он получит всё, что ему причитается. Но ты... ты — моя душа. Разве можно требовать от человека, чтобы он отказался от собственной души ради политики?

Мустафа молчал. Он видел в глазах Селима ту самую бездну, в которую он сам медленно, но верно соскальзывал. Это чувство было неправильным, оно нарушало все законы природы и веры, но когда Селим был рядом, когда он касался его кожи, все сомнения отступали.

– Я боюсь за тебя, – прошептал Мустафа, и в его глазах блеснули слезы. – Если народ узнает... если янычары поймут, что их любимец и Султан...

– Они не узнают, – отрезал Селим. – А если кто-то посмеет открыть рот, его язык станет кормом для рыб в Босфоре. Я Падишах, Мустафа. Моя воля — это закон. И моя воля такова: ты останешься здесь, в этом дворце, в моих покоях, до конца наших дней.

Селим медленно прикоснулся губами ко лбу брата, затем к его бледным вискам. Мустафа закрыл глаза, поддаваясь этому ласкающему напору. Его худоба делала его беззащитным, а бледность придавала ему вид святого мученика.

– Ты мой ангел, – шептал Селим, спускаясь поцелуями к его щекам. – Мой хрупкий, драгоценный Мустафа. Я построю для тебя золотую клетку, если понадобится, но ты никогда больше не покинешь меня.

В этот момент в дверь осторожно постучали. Селим замер, его лицо исказилось от ярости.

– Кто смеет?! – рявкнул он.

Дверь приоткрылась, и на пороге показался Газанфер-ага, верный слуга Нурбану, который теперь служил и Султану, зная, чье слово в этом дворце закон. Он склонился так низко, что едва не коснулся лбом ковра.

– Повелитель, простите за дерзость... Хасеки Нурбану-султан просит аудиенции. Она говорит, что дело касается здоровья шехзаде Мурада.

Селим стиснул зубы. Он знал, что Нурбану использует сына как последний щит, пытаясь привлечь его внимание.

– Скажи ей, что я приду позже, – холодно ответил он. – Пусть лекари занимаются шехзаде.

– Но, Повелитель... – начал было Газанфер, но, встретившись со взглядом Селима, осекся. – Слушаюсь.

Когда дверь снова закрылась, в комнате воцарилась тишина. Мустафа тяжело вздохнул.

– Иди к ней, Селим. Она твоя жена. Она мать твоего ребенка. Ты не можешь так открыто пренебрегать ею ради меня.

Селим обернулся к брату. Его взгляд смягчился, но в нем всё ещё горел опасный огонь.

– Ты заботишься о ней больше, чем о себе. Это твоя чистота, Мустафа. Она погубила бы тебя в Манисе, но здесь она станет твоим спасением. Я пойду, но только для того, чтобы она замолчала.

Он поднялся, поправляя кафтан, и уже у двери обернулся.

– Сегодня ночью я вернусь. Я хочу, чтобы ты ждал меня.

Мустафа проводил его взглядом, чувствуя, как внутри него борются ужас и странное, томительное ожидание. Он знал, что их путь ведет к обрыву, но рука Селима, державшая его, была такой крепкой, что падение уже не казалось страшным.

***

Покои Нурбану-султан были наполнены ароматом благовоний, но даже они не могли скрыть напряжение, витавшее в воздухе. Султанша мерила комнату шагами, её шелковые юбки шуршали, как змеи в сухой траве. Когда вошел Селим, она тут же склонилась в поклоне, но в её глазах не было покорности — только затаенная обида и страх.

– Селим, – начала она, едва он разрешил ей подняться. – Я не видела тебя три дня. Мурад спрашивает о отце. Он скучает по твоим урокам, по твоей мудрости.

Селим прошел к окну, не глядя на неё.

– Мурад — будущий правитель. Он должен учиться терпению. Я был занят.

– Занят? – Нурбану сделала шаг вперед, её голос дрогнул. – Весь гарем знает, чем ты занят. Ты проводишь всё время в покоях шехзаде Мустафы. Селим, опомнись! Люди начинают говорить. Это не просто привязанность к брату, это... это безумие!

Селим медленно повернулся к ней. Его лицо было неподвижным, как маска, но в глазах застыла ледяная ярость.

– Что ты сказала, Нурбану? Повтори.

Султанша почувствовала, как холод пробежал по её спине. Она знала Селима много лет, знала его слабости, его пристрастие к вину, его меланхолию. Но этот человек, стоявший перед ней, был чужим. В нем проснулась жестокость его отца, Сулеймана, и беспощадность деда, Селима Грозного.

– Я... я лишь хочу защитить тебя, – прошептала она, отступая. – Если визири решат, что ты...

– Визири будут делать то, что я им прикажу, – перебил её Селим. – А ты, Нурбану, должна помнить своё место. Ты мать наследника, и это единственное, что удерживает меня от того, чтобы отправить тебя в Старый дворец прямо сейчас. Никогда. Слышишь? Никогда больше не смей обсуждать мои действия или шехзаде Мустафу.

– Ты любишь его, – это был не вопрос, а горькое признание поражения. Нурбану смотрела на мужа с ужасом. – Ты любишь его больше, чем жизнь, больше, чем империю.

– Больше всего на свете, – просто ответил Селим.

Он вышел из её покоев, не оглядываясь. Его сердце уже стремилось назад, в ту тихую обитель, где ждал его Мустафа.

***

Ночь опустилась на Стамбул, укрывая город темно-синим бархатом. В покоях Мустафы горели лишь несколько свечей, отбрасывая длинные тени на стены. Мустафа лежал, прислушиваясь к звукам ночи. Рана в боку всё ещё ныла, напоминая о близости смерти, но теперь это ощущение было другим. Он чувствовал себя воскресшим, но воскресшим для жизни, о которой никогда не смел мечтать.

Дверь тихо скрипнула. Селим вошел, плотно закрыв её за собой на засов. Он не стал зажигать больше света. В полумраке его фигура казалась огромной и властной.

Он подошел к постели и сел рядом с Мустафой. Тишина была такой глубокой, что можно было услышать биение двух сердец.

– Она злится, – тихо сказал Мустафа.

– Это не имеет значения, – Селим протянул руку и коснулся волос Мустафы, перебирая темные пряди. – Завтра я объявлю, что ты назначаешься моим личным советником. Ты будешь жить в покоях рядом с моими. Официально — чтобы я мог в любой момент спросить твоего совета. Неофициально...

– Неофициально мы будем гореть в аду, – закончил за него Мустафа, глядя ему прямо в глаза.

Селим горько усмехнулся и наклонился к нему, касаясь своими губами его губ. Это был долгий, томительный поцелуй, в котором смешались вкус вина, страха и бесконечной нежности. Мустафа ответил на него, обнимая Селима за шею своими тонкими, дрожащими руками.

– Если это ад, то я не хочу другого рая, – прошептал Селим, отстранившись лишь на мгновение.

Он начал медленно развязывать тесемки на ночной рубашке Мустафы. Тот замер, его дыхание сбилось. Бледная кожа Мустафы в свете свечей казалась алебастровой. На его боку виднелся неровный, багровый шрам — след от кинжала убийцы.

Селим склонился и припал губами к этому шраму. Мустафа вскрикнул — не от боли, а от острого, пронзительного чувства, которое прошило его насквозь.

– Я буду беречь каждую твою рану, – шептал Селим, поднимаясь выше, к его груди. – Каждый твой вздох. Ты больше никогда не будешь один, Мустафа. Никогда.

В эту ночь стены Топкапы стали свидетелями союза, который мог разрушить империю, но который был для двух израненных душ единственным спасением. Мустафа, такой хрупкий и бледный, казался в руках Селима драгоценным изваянием, которое тот боялся сломать, но не мог перестать ласкать.

За окном шумел Босфор, неся свои воды в вечность. А в сердце султанского дворца рождалась новая история — история о Султане, который предпочел любовь власти, и о принце, который нашел свободу в руках своего палача.

Визири могли бояться, Нурбану могла плести интриги, но пока Селим держал руку Мустафы в своей, весь остальной мир перестал для них существовать. В этом запретном пространстве, пахнущем розами и мускусом, они были просто двумя людьми, нашедшими друг друга в сумерках великой империи.

– Пообещай мне, – прошептал Мустафа, когда предрассветные сумерки начали окрашивать небо в серый цвет.

– Всё, что угодно, – отозвался Селим, прижимая его к себе.

– Пообещай, что если придет день и тебе придется выбирать между мной и троном... ты выберешь трон. Империя не должна страдать из-за нас.

Селим долго молчал, глядя на то, как первые лучи солнца золотят верхушки минаретов.

– Я выберу тебя, Мустафа, – наконец произнес он, и в его голосе была сталь. – Всегда и вопреки всему. Трон можно вернуть, империю можно заново построить. Но другого Мустафы у этого мира нет. И у меня тоже.

Мустафа закрыл глаза, чувствуя, как по щеке катится слеза. Он знал, что это обещание — приговор для них обоих. Но в этот миг, в объятиях брата, он был готов принять любую судьбу.

Утро вступало в свои права. Стамбул просыпался, не подозревая, что в сердце дворца Топкапы уже вспыхнуло пламя, которое либо согреет этот мир, либо сожжет его дотла. Но это было завтра. А сегодня у них была тишина, прохлада простыней и тихий шепот любви, звучащий громче, чем крики янычар и звон мечей.