← Назад к обзору

Принц

Пепел и золото

Утро в Топкапы всегда начиналось с приглушенного гула: шелеста метел во внутренних двориках, звона медной посуды на кухнях и едва уловимого аромата свежего хлеба, смешанного с запахом морской соли. Но в покоях Султана Селима время словно застыло в густом, медовом мареве. Солнечный луч, пробравшийся сквозь узорчатую решетку окна, медленно полз по шелковому покрывалу, пока не замер на лице Мустафы.

Шехзаде спал беспокойно. Даже во сне его тонкие черты сохраняли печать страдания. Бледность его кожи была почти пугающей — он казался изваянием из драгоценного мрамора, которое вот-вот рассыплется в прах. Селим, уже давно проснувшийся, полулежал рядом, подперев голову рукой, и не отрываясь смотрел на брата. Он изучал каждый изгиб его бровей, каждую морщинку в уголках глаз, словно пытался навечно запечатлеть этот образ в своей памяти.

Мустафа вздрогнул и открыл глаза. На мгновение в них отразился первобытный страх — отголосок тех лет, когда каждый шорох за дверью мог означать приход немых палачей с шелковым шнурком. Но, увидев Селима, он обмяк, и в его взгляде разлилась тихая, печальная нежность.

– Ты всё еще здесь, – прошептал Мустафа. Его голос, надтреснутый и слабый, заставил сердце Селима сжаться.

– Я никуда не уходил, – Селим потянулся и осторожно коснулся кончиками пальцев щеки брата. – И не уйду. Как ты себя чувствуешь? Рана болит?

– Меньше, чем раньше, – Мустафа попытался улыбнуться, но попытка вышла болезненной. – Но я чувствую себя так, словно из меня выпили всю кровь. Я стал обузой для тебя, Селим. Султан не должен тратить свои рассветы на созерцание больного брата.

– Перестань, – в голосе Селима промелькнула властная нотка, но он тут же смягчил тон. – Ты не обуза. Ты — мой покой. Весь этот дворец, все эти люди... они только требуют. Хотят милостей, должностей, крови врагов. И только здесь, с тобой, я чувствую, что мне не нужно быть Падишахом. Я могу быть просто Селимом.

Мустафа медленно сел, придерживая рукой бок. Селим тут же подложил ему под спину расшитые золотом подушки.

– В этом и кроется опасность, – Мустафа серьезно посмотрел на брата. – Султан не может позволить себе быть «просто человеком». Наш отец... он любил Хюррем-султан так, что мир содрогался. И посмотри, какую цену заплатили мы все за эту любовь. Я не хочу, чтобы ты платил такую же цену за меня.

Селим резко поднялся с ложа и подошел к окну. Он смотрел на Босфор, по которому скользили легкие каики.

– Цена уже заплачена, Мустафа. Мои братья мертвы. Мой отец умер, оставив мне корону, которая весит больше, чем все горы Анатолии. Если я не могу иметь рядом того, кого люблю, то зачем мне всё это? Зачем мне эта власть, если она — лишь золотая клетка?

Мустафа молчал. Он знал, что спорить с Селимом, когда тот впадал в такое состояние, было бесполезно. Селим всегда был самым эмоциональным из сыновей Сулеймана, самым ранимым, скрывающим свою хрупкость за кубком вина или маской безразличия.

В дверь осторожно постучали. Это был особый стук, означавший, что прибыл хранитель покоев.

– Войди! – бросил Селим, не оборачиваясь.

В покои вошел Газанфер-ага. Он старался смотреть исключительно в пол, осознавая, что малейший лишний взгляд на шехзаде Мустафу, лежащего в постели Султана, может стоить ему головы.

– Повелитель, великий визирь Соколлу Мехмед-паша ожидает в Диване. Прибыли послы из Венеции. Они настаивают на немедленной аудиенции.

Селим раздраженно дернул плечом.

– Пусть ждут. Скажи паше, что я приду, когда сочту нужным.

– Но, Повелитель... – Газанфер запнулся, чувствуя, как воздух в комнате тяжелеет. – Паша говорит, что вопрос касается торговых путей и безопасности наших границ на Кипре. Это не терпит отлагательств.

Мустафа тихо откашлялся.

– Селим, иди. Это важно. Кипр — это ключ к морю. Ты не можешь игнорировать Соколлу. Он верный слуга, но его терпение не бесконечно.

Селим обернулся, взглянул на Мустафу, который смотрел на него с немой мольбой, и тяжело вздохнул.

– Хорошо. Газанфер, приготовь мой выходной кафтан. И вели подать завтрак шехзаде. Если я узнаю, что он не съел и половины, ты лично будешь отвечать передо мной.

– Слушаюсь, Повелитель, – Газанфер поклонился и попятился к выходу.

Селим подошел к кровати, склонился и запечатлел долгий поцелуй на лбу Мустафы.

– Я вернусь к полудню. Отдыхай. И не думай о государственных делах — для этого есть я.

Когда Селим вышел, в покоях воцарилась тишина, прерываемая лишь пением птиц в саду. Мустафа закрыл глаза и откинулся на подушки. Он чувствовал себя странно. С одной стороны, любовь Селима пугала его своей всепоглощающей силой, с другой — он впервые за долгие годы чувствовал себя защищенным. В Манисе, в Амасье, он всегда был на виду, всегда был целью. Здесь же, в тени Селима, он словно исчез для мира, став его сокровенной тайной.

Через час, когда Мустафа закончил скудный завтрак, двери снова отворились. Он ожидал увидеть слуг, но на пороге стояла женщина, чье появление заставило его сердце забиться быстрее.

Нурбану-султан вошла в покои с достоинством королевы. На ней было платье цвета глубокого изумруда, а на шее сверкало ожерелье, которое когда-то принадлежало Хюррем. Её глаза, острые и проницательные, впились в лицо Мустафы.

– Шехзаде, – она слегка склонила голову, но в этом жесте не было ни капли смирения. – Я рада видеть, что вы идете на поправку. Весь гарем молится за ваше здоровье.

Мустафа жестом указал на кресло напротив.

– Благодарю, Нурбану-султан. Ваше внимание льстит мне. Но я полагаю, вы пришли сюда не для того, чтобы обсуждать мои молитвы.

Нурбану присела, расправив тяжелые складки юбки. Она молчала несколько секунд, изучая его.

– Вы очень изменились, Мустафа. В вас больше нет того огня, который когда-то вел за собой янычар. Вы кажетесь... прозрачным. Словно вы уже не принадлежите этому миру.

– Возможно, так и есть, – спокойно ответил Мустафа. – Смерть коснулась меня своим крылом, и после этого мир кажется иным.

– И всё же вы здесь, – голос Нурбану стал жестче. – В покоях Султана. В его сердце. Вы понимаете, что вы делаете, Мустафа? Вы губите его. Селим всегда был склонен к крайностям, но сейчас он теряет рассудок. Он пренебрегает обязанностями, он ссорится с визирями. И всё из-за вас.

– Я не просил его об этом, – Мустафа ответил прямо, не отводя взгляда. – Я приехал сюда по его приглашению, готовый принять любую участь.

– О, не лгите мне! – Нурбану подалась вперед, её глаза сверкнули гневом. – Вы — старший сын. Вы — тот, кого народ хотел видеть на троне. Даже в таком состоянии вы представляете угрозу. Но сейчас угроза иная. Если об этой вашей... связи узнают за пределами этих стен, Селима не спасет даже титул Падишаха. Его сочтут безумцем, вероотступником. Вы хотите, чтобы его свергли?

Мустафа почувствовал, как внутри него поднимается холодная волна.

– Вы печетесь о Селиме или о своем месте рядом с ним? – спросил он тихо.

– Я пекусь о своем сыне Мураде! – отрезала она. – Он — будущее этой империи. И я не позволю вам или кому-то еще разрушить то, что я строила годами. Селим — мой муж и мой государь. Я делила с ним годы изгнания в Конье и Манисе, я рожала ему детей, я была его опорой, когда он дрожал от страха перед гневом отца. А где были вы?

– Я был в опале, ожидая смерти, которую мне прочили ваши сторонники и ваша госпожа Хюррем, – голос Мустафы оставался ровным, но в нем зазвенела сталь. – Не говорите мне о верности, Нурбану. Вы любите власть, а не Селима.

Нурбану вскочила, её лицо исказилось от ярости.

– Возможно. Но власть — это то, что держит этот мир на плаву. А ваша «любовь» — это яд. Вы — хрупкий фарфор, Мустафа. Один неосторожный шаг — и вы разобьетесь. И Селим вместе с вами. Подумайте об этом, пока не стало слишком поздно.

Она развернулась и стремительно вышла из покоев, оставив после себя тяжелый шлейф духов и невысказанную угрозу.

Мустафа закрыл лицо руками. Его трясло. Слова Нурбану попали в самую цель, потому что они были правдой. Он видел, как Селим меняется, как он отгораживается от мира. И он знал, что в этой империи слабость правителя карается смертью.

Когда Селим вернулся после полудня, он застал Мустафу у окна. Тот стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу, и казался еще более бледным, чем утром.

– Мустафа? Почему ты встал? Лекари запретили тебе долгие прогулки, – Селим быстро подошел к нему и обнял за талию, чувствуя, какой хрупкой стала его фигура.

– Селим, нам нужно поговорить, – Мустафа не обернулся. – Сегодня ко мне приходила Нурбану.

Селим напрягся. Его руки на мгновение сжались сильнее.

– Она не имела права приходить сюда без моего разрешения. О чем она говорила?

– О правде, – Мустафа наконец повернулся к нему. В его глазах стояли слезы. – Она говорила о том, что я гублю тебя. Что твоя привязанность ко мне делает тебя уязвимым. Селим, она права. Ты — Султан Османов. Ты не можешь прятать меня здесь, как запретное сокровище.

– Она просто боится потерять влияние, – Селим попытался отмахнуться, но Мустафа взял его за руки.

– Нет, дело не в ней. Дело в тебе. Посмотри на себя. Ты не спишь, ты не ешь, ты думаешь только о том, как уберечь меня. Но я — лишь тень. Я шехзаде, который должен был умереть много лет назад. Моя жизнь принадлежит Аллаху, а твоя — империи.

– Моя жизнь принадлежит тебе! – воскликнул Селим, и в его голосе послышалось отчаяние. – Ты не понимаешь... когда я думал, что ты умираешь на той аллее, я понял, что мне плевать на Кипр, на Венецию, на янычар и на весь этот проклятый трон. Если тебя не будет, этот мир станет для меня пустыней.

– Но ты не можешь сжечь мир, чтобы согреть меня, – прошептал Мустафа.

Селим прижал его к себе, зарываясь лицом в его волосы.

– Могу. И сожгу, если потребуется. Мустафа, не слушай её. Нурбану умна, но она не знает, что такое сердце. Она видит только шахматную доску. А я вижу тебя.

Он приподнял лицо Мустафы и начал покрывать его поцелуями — глаза, щеки, подбородок.

– Завтра мы уедем в Эдирне, – внезапно сказал Селим. – Там тише. Там нет этого змеиного гнезда. Мы будем охотиться, гулять в лесах. Только ты и я. Я оставлю Соколлу управлять делами в Стамбуле.

– Селим, это бегство...

– Пусть бегство. Но это будет наше бегство.

Мустафа смотрел на него и понимал, что спорить бесполезно. Селим был охвачен этой страстью, как лихорадкой. И самое страшное было в том, что Мустафа сам начинал желать этого бегства. Он хотел забыть о долге, о чести, об угрозах Нурбану. Он хотел просто раствориться в этих руках, которые держали его так крепко.

Вечером того же дня Селим созвал верных слуг.

– Мы отправляемся в Эдирне на рассвете. Подготовьте карету для шехзаде. Она должна быть выстлана лучшими мехами, чтобы он не почувствовал тряски. Охрана — только мои личные гвардейцы. Никто из гарема, кроме необходимых слуг, не едет.

Газанфер-ага поклонился, но в его глазах читалось беспокойство.

– Повелитель, а как же Хасеки Нурбану-султан? Она ожидала, что вы посетите её сегодня вечером.

– Я сказал — никто, – отрезал Селим. – И передай Нурбану: если она еще раз посмеет войти в покои Мустафы без моего ведома, она отправится в Старый дворец до конца своих дней. Это моё последнее слово.

Когда слуги разошлись, Селим вернулся к Мустафе. Тот сидел на тахте, перебирая четки из черного янтаря.

– Мы уезжаем, – сказал Селим, садясь у его ног. – Только ты и я.

Мустафа посмотрел на него долгим, печальным взглядом.

– Ты ведь понимаешь, Селим, что от себя не убежишь? Эдирне — это тоже часть империи. И тени последуют за нами и туда.

– Пусть следуют, – Селим положил голову на колени брата. – Главное, что в этих тенях мы будем вместе.

Мустафа положил руку на рыжие волосы Селима, перебирая их. Он чувствовал, как внутри него растет странное предчувствие — смесь блаженства и неминуемой катастрофы. Он был Мустафой, тем, кто всегда выбирал долг. Но сейчас, глядя на этого человека, который был готов бросить мир к его ногам, он чувствовал, что его воля тает.

Этой ночью они не говорили о политике. Они читали друг другу стихи великих поэтов прошлого, спорили о смысле бытия и просто молчали, слушая дыхание друг друга. Селим был необычайно нежен. Его прикосновения были легкими, как дуновение ветра, словно он боялся, что Мустафа может исчезнуть, если коснуться его слишком сильно.

– Знаешь, – прошептал Мустафа, когда свечи уже почти догорели. – В Манисе я часто видел один и тот же сон. Я стоял на краю обрыва, а внизу бушевало море. И кто-то звал меня по имени. Я думал, это смерть. Но теперь я знаю — это был твой голос.

Селим приподнялся и посмотрел на него. Его глаза в полумраке казались темными озерами.

– Я звал тебя всю жизнь, Мустафа. Даже когда мы были врагами, даже когда нас разделяли тысячи миль. Ты всегда был моей истиной.

На рассвете, когда первые лучи солнца коснулись куполов мечетей, тяжелая карета, окруженная плотным кольцом всадников, покинула ворота Топкапы. Нурбану-султан стояла на одной из башен, кутаясь в шаль. Она смотрела вслед уходящему отряду, и её лицо было неподвижным, как маска.

– Ты совершаешь ошибку, Селим, – прошептала она в пустоту. – Любовь — это слабость. А слабость убивает Султанов.

Но карета уже скрылась за поворотом, унося двух братьев навстречу их недолгому, хрупкому счастью в лесах Эдирне. Дорога была долгой, и впереди их ждали не только радости, но и новые испытания, ведь тени прошлого не умели прощать, а законы империи были написаны кровью, которую не смыть даже самой великой любовью.

В карете Мустафа уснул, прислонившись к плечу Селима. Султан осторожно поправил на нем одеяло и взял его за руку. Его пальцы нащупали пульс — ровный, спокойный. Селим закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал, что он на своем месте. Пусть весь мир идет прахом, пусть рушатся стены и кипят моря. В этой маленькой, качающейся на ухабах карете, была его единственная, настоящая вселенная. И он был готов защищать её до последнего вздоха.