← Назад к обзору

Принц

Пламя над Босфором

Возвращение в Стамбул не было похоже на триумфальное шествие. Это было возвращение бури. Когда султанский кортеж показался у ворот Топкапы, город замер. Слухи о том, что Падишах окончательно лишился рассудка в лесах Эдирне, ползли по рынкам и мечетям, достигая казарм янычар. Но когда Селим вышел из кареты, поддерживая за локоть бледного, едва стоящего на ногах Мустафу, толпа увидела не слабого пьяницу, а человека, чей взгляд мог испепелить камень.

Мустафа щурился от яркого стамбульского солнца. Его худоба после дороги казалась еще более пугающей, а пальцы, сжимающие расшитый рукав кафтана Селима, подрагивали. Он чувствовал кожей враждебность, витавшую в воздухе, и видел тени янычар, чьи руки непроизвольно ложились на эфесы мечей.

– Не бойся, – шепнул Селим, и его голос, обычно мягкий, прозвучал как удар хлыста. – Сегодня этот город узнает, кто здесь истинный хозяин.

Первым делом Селим направился не в гарем и не в мечеть, а в зал Дивана, где уже собрались визири и высшие чины империи. Мустафа шел рядом с ним, и каждый его шаг отдавался глухой болью в заживающей ране, но он держал спину прямо, как и подобает сыну Сулеймана Кануни.

Когда братья вошли в зал, воцарилась тишина, в которой было слышно лишь тяжелое дыхание великого визиря Соколлу Мехмеда-паши. Визири переглядывались, их лица выражали смесь недоумения и скрытого протеста. Нарушение вековых традиций было налицо: шехзаде, который по всем законам должен был быть либо в ссылке, либо в могиле, стоял по правую руку от Султана.

Селим поднялся на возвышение, но не сел на трон. Он остался стоять, возвышаясь над залом, и его рука по-прежнему покоилась на плече Мустафы.

– Я слышал шепот, – начал Селим, и его голос разнесся под сводами, холодный и ровный. – Я слышал, что в моё отсутствие Стамбул превратился в гнездо змей. Что янычары забыли вкус моей щедрости и начали точить ножи. Что мои визири обсуждают судьбу империи так, словно я уже не дышу.

Соколлу Мехмед-паша сделал шаг вперед, склонив голову.

– Повелитель, верные слуги лишь заботятся о благе государства. Появление шехзаде Мустафы вызвало волнения...

– Волнения? – Селим перебил его, и в его глазах вспыхнуло опасное золото. – Волнения вызывают предатели, которые смеют обсуждать мою волю. Слушайте меня внимательно, ибо я не повторю это дважды. Шехзаде Мустафа — моя душа и моя правая рука. Отныне он под защитой всей империи. Всякий, кто посмотрит на него с вызовом, всякий, кто шепнет дурное слово за его спиной, будет считаться моим личным врагом.

По залу пронесся приглушенный вздох. Визири побледнели.

– Вы думаете, я побоюсь пролить кровь? – Селим сделал шаг к краю возвышения. – Вы забыли, чья кровь течет в моих жилах? Если для того, чтобы обеспечить покой Мустафы, мне придется утопить этот дворец в крови — я сделаю это. Если янычары поднимут бунт — я сожгу казармы вместе с ними. Моя воля — закон. И моя воля такова: Мустафа неприкосновенен. Его слово — моё слово. Его жизнь — моя жизнь.

Мустафа посмотрел на брата. Он видел, как Селим преображается. Хрупкий, вечно сомневающийся младший брат исчез. На его месте стоял истинный Османов властелин, готовый разрушить мир ради своей привязанности. Мустафе стало страшно — не за себя, а за ту бездну жестокости, которую Селим открыл в себе ради него.

– Повелитель, – тихо произнес один из старых визирей, – но как же законы... как же порядок наследования?

Селим посмотрел на него так, что старик попятился.

– Порядок — это то, что я установлю сегодня. Стража!

В зал вошли янычары личной охраны Султана, те, чья верность была куплена годами безбедной службы.

– Сегодня же Лала Мустафа-паша и еще трое аг, замеченных в подстрекательстве, будут казнены, – распорядился Селим. – Их головы выставить у ворот. Пусть это будет напоминанием для всех, кто сомневается в моей решимости.

Соколлу Мехмед-паша закрыл глаза. Он понял, что спорить бесполезно. Селим перешел ту черту, за которой государственные интересы растворяются в личной одержимости. И в этой одержимости он был непобедим, ибо ему было нечего терять, кроме человека, стоявшего рядом.

Закончив с Диваном, Селим повел Мустафу в гарем. Но это не было обычным посещением. Он шел к покоям Нурбану.

Султанша ждала его, гордо выпрямившись в окружении своих служанок. Она всё еще верила в свою власть над ним, в то, что годы, проведенные вместе, и общий сын станут её щитом. Когда Селим вошел, она склонилась в изящном поклоне, но её взгляд, брошенный на Мустафу, был полон яда.

– Селим, мой господин, – начала она, – я счастлива, что ты вернулся. Дворец был пуст без твоего света.

Селим даже не взглянул на неё. Он прошел к центру комнаты и обернулся к Газанферу-аге, который дрожал в углу.

– Газанфер, подготовь вещи Хасеки, – холодно произнес Султан. – Сегодня она покидает эти покои.

Нурбану вскинула голову, её лицо мгновенно утратило краски.

– О чем ты говоришь, Селим? Куда я должна ехать?

– В Девичью башню, – ответил он, и в его голосе не было ни капли жалости. – Там ты сможешь в тишине обдумывать свои интриги. Ты смела угрожать Мустафе. Ты смела приходить в его покои и сеять раздор. Ты думала, я прощу это?

– Я мать твоего наследника! – закричала Нурбану, теряя самообладание. – Ты не можешь так поступить со мной из-за этого... из-за этого призрака! Он погубит тебя, Селим! Опомнись!

– Призрак здесь только ты, Нурбану, – Селим подошел к ней вплотную. – Твоё время закончилось. Мурад останется во дворце под присмотром верных мне людей. Ты же больше никогда не увидишь солнца Топкапы, если не научишься смирению. Уведите её.

Слуги, еще вчера лебезившие перед султаншей, теперь грубо схватили её за руки. Нурбану кричала, проклинала, взывала к памяти их любви, но Селим оставался неподвижен. Мустафа отвел глаза. Ему было больно видеть это крушение, но он понимал: Селим прав. В этом мире выживает только тот, кто бьет первым.

Когда крики Нурбану затихли в коридорах, в покоях воцарилась тяжелая тишина. Селим повернулся к Мустафе. Его лицо смягчилось, ярость уступила место бесконечной усталости.

– Теперь ты в безопасности, – прошептал он, подходя к брату.

– Какой ценой, Селим? – Мустафа коснулся его руки. – Ты запер мать своего сына. Ты казнил верных слуг. Ты держишь Диван в страхе. Это не мир, это выжженная земля.

– На выжженной земле не растут сорняки, – Селим притянул его к себе, утыкаясь лбом в плечо Мустафы. – Я устал бояться за тебя. Устал видеть, как ты вздрагиваешь от каждого шороха. Пусть они боятся. Пусть они дрожат. Теперь в этом дворце будет только один закон — твоё спокойствие.

Прошли недели. Стамбул, притихший и напуганный, постепенно привыкал к новому порядку. Казни нескольких зачинщиков среди янычар и ссылка Нурбану охладили самые горячие головы. Визири на заседаниях Дивана сидели тише воды, ниже травы, боясь лишний раз поднять глаза на Султана.

Мустафа постепенно восстанавливал силы. Селим выделил ему покои, соединенные с его собственными потайным переходом. Официально Мустафа считался главным советником Падишаха, неофициально же все знали: он — сокровище, которое Султан оберегает ревностнее, чем государственную казну.

Вечерами они часто выходили в сад. Теперь их не охраняли издалека — кольцо стражи было плотным и непроницаемым. Но внутри этого кольца они были свободны.

– Знаешь, – сказал Мустафа, когда они сидели в мраморной беседке, глядя на огни ночного города. – Я никогда не думал, что смогу снова дышать так легко. Я всё еще жду удара, но... когда ты рядом, этот страх притупляется.

Селим налил в чашу щербет и протянул брату. Его движения стали спокойными, уверенными. Власть, которую он раньше воспринимал как бремя, теперь стала его инструментом, его мечом, защищающим их маленький рай.

– Удар не придет, – твердо ответил Селим. – Я вырвал жало у этой империи. Нурбану в башне пишет письма, которые никто не читает. Визири соревнуются в том, кто больше похвалит твои советы. Мы победили, Мустафа.

– Мы победили мир, – Мустафа сделал глоток и посмотрел на звезды. – Но победили ли мы самих себя? Этот грех, о котором ты говорил... он всё еще с нами.

Селим сел рядом, обнимая его за плечи. Его худоба больше не пугала Султана, она стала для него символом изящества и чистоты, которую он обязан был сохранить.

– Если это грех, то я готов отвечать за него перед Аллахом в день суда. Но здесь, на земле, я не признаю ничьего суда, кроме твоего. Ты счастлив, Мустафа?

Мустафа повернул голову и посмотрел в глаза брату. В них больше не было той лихорадочной одержимости, которая пугала его в Эдирне. В них была глубокая, спокойная любовь человека, который нашел свой дом.

– Я жив, – просто ответил Мустафа. – Впервые за много лет я не просто существую, я живу. И если для этого нужно было пройти через пламя твоего гнева, значит, так было предначертано.

Селим прикоснулся губами к его виску.

– Ты будешь жить долго, мой шехзаде. Мы увидим, как Мурад станет мужчиной, мы увидим, как меняются времена. Но одно останется неизменным: ты — мой свет. И пока я жив, ни одна тень не коснется твоего лица.

В ту ночь над Топкапы сияла полная луна. Дворец, когда-то бывший местом кровавых расправ и жестоких интриг, казался погруженным в глубокий, мирный сон. Стража на стенах стояла неподвижно, янычары в казармах видели сны о далеких походах, а в покоях Султана два брата нашли то, что искали всю жизнь — тишину, в которой не было места страху.

Селим смотрел на спящего Мустафу, на его ровное дыхание, на расслабленные черты лица. Он знал, что впереди еще много трудностей, что ненависть Нурбану и зависть пашей никуда не делись, они лишь затаились. Но сейчас это не имело значения. Он был Султаном, он был тенью Аллаха на земле, и он сотворил чудо — он вернул к жизни того, кого мир уже похоронил.

– Спи, – прошептал Селим, поправляя одеяло. – Твои сны больше не будут горькими. Я обещаю.

Он подошел к окну и посмотрел на Босфор. Воды пролива мерцали в лунном свете, неся в себе тайны веков. Селим чувствовал в себе силу, способную свернуть горы. Он понял, что истинная власть — это не право убивать, а возможность защищать. И в этой новой истине он обрел самого себя.

Наступил долгожданный мир. Хрупкий, оплаченный кровью и страхом других, но для них двоих он был самым прочным и драгоценным, что только могло существовать в этом подлунном мире. И маки в саду, качаясь на ветру, больше не напоминали капли крови. Теперь они были просто цветами, украшающими их общий путь, который они решили пройти до самого конца, вопреки всем законам земли и неба.