← Назад к обзору

Принц

Осколки зеркального пруда

Эдирне встретил их прохладой вековых дубрав и тишиной, которая в Стамбуле казалась невозможной. Здесь, в старом дворце, стены не давили так сильно, а воздух, пропитанный ароматом хвои и влажной земли, приносил Мустафе долгожданное облегчение. Его дыхание стало ровнее, а на бледных щеках, прежде напоминавших пергамент, начал проступать едва заметный, призрачный румянец.

Селим был неутомим в своем желании оградить брата от малейшего неудобства. Он лично проверял, достаточно ли мягки подушки в покоях, не сквозит ли из окон и тепла ли вода для омовения. Визири, оставшиеся в столице, присылали гонцов с тревожными вестями, но Селим лишь мельком просматривал донесения, бросая их на стол с таким видом, словно это были сухие листья, не стоящие внимания великого Падишаха.

В один из вечеров, когда солнце уже скрылось за верхушками деревьев, окрасив небо в цвет спелой сливы, они сидели на открытой террасе, выходящей к небольшому пруду. Вода была неподвижна, как зеркало, отражая первые звезды.

– Посмотри, Селим, – тихо проговорил Мустафа, указывая на водную гладь. – Мир кажется таким спокойным, когда он отражается в воде. Словно нет войн, нет интриг, нет вечного страха перед завтрашним днем.

Селим, сидевший у его ног и очищавший для него плод граната, поднял глаза. В свете факелов его рыжие волосы казались охваченными тихим пламенем.

– Это не мир спокоен, Мустафа. Это мы нашли место, где время решило замедлить свой бег. Я бы отдал десятилетие своего правления за то, чтобы каждый наш вечер был таким.

– Ты уже отдаешь больше, чем можешь себе позволить, – Мустафа печально улыбнулся и коснулся ладонью плеча брата. – Соколлу прислал сегодня третьего гонца. Янычары в столице недовольны твоим отсутствием. Они говорят, что Султан забыл дорогу в Диван.

Селим резко отбросил нож, и алые зерна граната рассыпались по мрамору, похожие на капли крови.

– Пусть говорят! Я кормил их золотом, я давал им победы. Неужели я не заслужил права на несколько недель покоя? Или они думают, что я их раб?

– Ты раб своего титула, как и все мы, – Мустафа вздохнул, его голос звучал надтреснуто. – Я знаю это лучше других. Моя жизнь была цепью ожиданий и страхов именно потому, что я был шехзаде. И ты, став Султаном, не обрел свободу, Селим. Ты лишь сменил одну цепь на другую, более тяжелую и золотую.

Селим подался вперед, сжимая руки Мустафы в своих. Его пальцы были горячими, почти лихорадочными.

– Я обрел свободу в ту ночь, когда ты открыл глаза после ранения. Когда я понял, что могу потерять тебя, все эти «цепи» рассыпались в прах. Мустафа, не говори мне о долге. Здесь, в Эдирне, я хочу слышать только о том, что ты чувствуешь. Скажи мне... ты всё еще боишься меня?

Мустафа долго смотрел в глаза брату. В них была такая бездонная, пугающая преданность, что у него перехватило дыхание.

– Я не боюсь тебя, Селим. Я боюсь за тебя. И боюсь того, что ты пробуждаешь во мне. Это чувство... оно как болезнь. Оно заставляет меня забывать, кто я и кем был. Когда ты касаешься меня, я перестаю быть Мустафой, старшим сыном Сулеймана. Я становлюсь просто... твоим. И это пугает меня сильнее, чем палачи отца.

Селим издал глухой звук, похожий на стон, и прижался лбом к коленям брата.

– Будь моим. Только моим. Пусть весь мир сгорит, пусть история проклянет мое имя, мне всё равно. Если в конце пути я смогу держать твою руку, я приму любой приговор Всевышнего.

Мустафа запустил пальцы в волосы Селима, ласково перебирая их. Его худоба и бледность в этот миг казались не признаком немощи, а чертой иного, неземного величия. Он был как падший ангел, нашедший приют в объятиях грешника.

– Ты слишком много на себя берешь, – прошептал Мустафа. – Мы оба знаем, что этот рай не может длиться вечно. Нурбану не оставит это просто так. Она умна, Селим. Умнее многих твоих пашей. Она понимает, что твоя любовь ко мне — это её конец.

– Нурбану далеко, – Селим поднял голову, его взгляд стал жестким. – И она знает, что её жизнь висит на волоске. Одно моё слово — и она исчезнет.

– Ты не сделаешь этого, – Мустафа покачал говолой. – Она мать Мурада. Ты любишь сына.

– Люблю, – согласился Селим. – Но если она встанет между нами... если она посмеет хотя бы взглянуть в твою сторону с ненавистью, я забуду о том, кто она.

Ночь сгущалась, принося с собой прохладу. Селим поднялся и, подхватив Мустафу на руки, понес его внутрь дворца. Тот был настолько легким, что Султан почти не чувствовал веса. Это пугало его — хрупкость брата была постоянным напоминанием о том, как легко может оборваться эта тонкая нить их общего счастья.

В спальне, освещенной лишь несколькими свечами, Селим осторожно опустил Мустафу на широкое ложе. Он начал медленно снимать с него верхний кафтан, стараясь не задевать еще чувствительную рану на боку.

– Тебе нужно отдохнуть, – тихо сказал Селим, касаясь губами шеи брата. – Завтра мы пойдем к лесному озеру. Там расцвели лилии, они такие же белые и чистые, как ты.

– Я не чист, Селим, – Мустафа закрыл глаза, поддаваясь ласке. – Мы оба погрязли в том, о чем нельзя даже помыслить. Но почему... почему это кажется таким правильным?

Селим не ответил словами. Он припал к его губам в долгом, томительном поцелуе, в котором было всё: и горечь прошлых лет, и безумие настоящего, и страх перед будущим. Мустафа ответил с неожиданной силой, его руки судорожно сжали плечи Султана. В этом полумраке, среди шелков и ароматов благовоний, они были единственными живыми существами во всей вселенной.

Однако тишина Эдирне была обманчивой. Пока Селим упивался своим запретным счастьем, в тенях коридоров дворца созревал заговор. Не все слуги были преданы Султану настолько, чтобы хранить молчание. Золото Нурбану находило путь даже в самые отдаленные уголки империи.

На следующее утро, когда Селим ненадолго отлучился, чтобы отдать распоряжения охране, в покои Мустафы вошел человек, которого тот не ожидал увидеть. Это был Лала Мустафа-паша, старый учитель, когда-то преданный самому Мустафе, а теперь служивший Селиму.

– Шехзаде, – паша склонился в глубоком поклоне. Его лицо было серым от тревоги.

– Лала, – Мустафа, сидевший в кресле у окна, удивленно поднял брови. – Что привело тебя сюда? Селим не говорил, что ты прибываешь.

– Повелитель не знает о моем приезде, – паша подошел ближе, понизив голос до шепота. – Я прибыл тайно, рискуя головой. Шехзаде, вы должны уехать. Немедленно.

Мустафа нахмурился, его бледные пальцы сжали подлокотники кресла.

– О чем ты говоришь? Уехать куда? И почему?

– В столице назревает бунт, – быстро заговорил Лала. – Янычары узнали о вашем... особом положении при Султане. Нурбану-султан умело подогревает их гнев. Они говорят, что Султан попал под чары «ожившего мертвеца», что империей правит тень. Соколлу Мехмед-паша едва сдерживает их, но если Селим не вернется в Стамбул один и не отправит вас обратно в ссылку, прольется кровь.

Мустафа почувствовал, как сердце кольнуло острой болью. Слова паши подтверждали его самые страшные опасения.

– Они хотят моей смерти? Снова? – горько усмехнулся он.

– Они хотят стабильности, – вздохнул Лала. – А вы — воплощение хаоса для этой империи. Шехзаде, я любил вас как сына. Уезжайте в отдаленную провинцию, исчезните. Если вы останетесь здесь, вы погубите Селима. Его свергнут, а на трон возведут Мурада при регентстве Нурбану. Вы этого хотите?

– Нет, – выдохнул Мустафа. – Никогда.

В этот момент двери распахнулись, и на пороге появился Селим. Его лицо мгновенно потемнело от ярости, когда он увидел пашу.

– Лала! Что ты здесь делаешь без моего приказа?! – голос Султана прогремел под сводами комнаты.

Паша упал на колени, коснувшись лбом пола.

– Повелитель, пощадите... Я пришел лишь предупредить...

– Вон! – Селим указал на дверь рукой, дрожащей от гнева. – Если я увижу тебя здесь через минуту, твоя голова украсит ворота этого дворца!

Когда перепуганный паша исчез, Селим бросился к Мустафе.

– Что он тебе сказал? Не слушай его, он старый глупец, который видит тени там, где их нет!

Мустафа поднял на него взгляд, полный невыносимой печали.

– Он сказал правду, Селим. Ту правду, от которой мы пытались сбежать в эти леса. Янычары бунтуют. Твой трон под угрозой. И причина этой угрозы — я.

Селим опустился перед ним на колени, обхватив его лицо руками.

– Мне плевать на янычар! Мне плевать на трон! Пусть забирают всё, если им так нужно. Мы уедем дальше, в горы, в Персию, куда угодно...

– Ты Султан Османов! – Мустафа впервые повысил голос, и в нем прозвучала былая властность. – Ты не можешь просто уйти. Ты несешь ответственность за миллионы людей. Если ты бросишь империю ради меня, история запомнит тебя как самого слабого и позорного правителя. Ты этого хочешь? Чтобы имя Селима стало синонимом предательства?

– Я хочу быть с тобой! – закричал Селим, и в его глазах блеснули слезы отчаяния. – Почему мир так жесток? Почему я должен выбирать между своей душой и этим проклятым куском золота на голове?

Мустафа мягко привлек его к себе, прижимая его голову к своей груди. Он чувствовал, как сильно бьется сердце Селима — загнанного зверя, который не видит выхода из капкана.

– Потому что такова цена любви в нашем роду, – прошептал Мустафа. – Наш отец убил своих сыновей ради империи. Ты же должен сделать нечто более сложное — ты должен отпустить меня, чтобы спасти себя.

– Нет... – Селим судорожно вздохнул. – Я не отпущу. Никогда. Я найду способ. Я казню зачинщиков, я залью Стамбул кровью, если понадобится, но ты останешься со мной.

Мустафа закрыл глаза. Он понимал, что Селим сейчас находится за гранью разума. Его любовь превратилась в разрушительную стихию, которая сметет всё на своем пути. И если он, Мустафа, не примет решение сам, они оба сгорят в этом пламени.

Весь остаток дня Селим провел в лихорадочной деятельности. Он рассылал приказы, вызывал верных офицеров, укреплял охрану дворца. Он готовился к войне со всем миром ради одного человека.

Мустафа же оставался в своих покоях. Он смотрел на пруд, который больше не казался ему зеркалом спокойствия. Теперь вода выглядела темной и глубокой, скрывающей в себе бездну.

Ночью, когда Селим, измученный тревогами, наконец уснул тяжелым сном, Мустафа поднялся с постели. Он двигался бесшумно, как тень. Его тело всё еще болело, но воля была тверда. Он подошел к столу и быстро написал несколько строк на листе бумаги. Его рука не дрогнула.

Затем он подошел к спящему Селиму. В лунном свете лицо брата казалось молодым и беззащитным. Мустафа осторожно коснулся губами его рыжих волос, вдыхая знакомый аромат мускуса.

– Прости меня, мой султан, – едва слышно прошептал он. – Я делаю это, потому что люблю тебя больше, чем саму жизнь.

Он накинул на плечи темный плащ и вышел из покоев. Стражники у дверей, знавшие о его особом статусе, не посмели остановить его, когда он сказал, что хочет подышать ночным воздухом в саду.

Мустафа шел по аллеям, которые они еще вчера исследовали вместе. Каждый куст, каждый камень напоминал о словах Селима, о его клятвах и поцелуях. Но впереди была лишь темнота.

Он вышел к пруду. Вода была холодной и черной. Мустафа знал, что его исчезновение — единственный способ спасти Селима от безумия и свержения. Если его не найдут, если он просто исчезнет, Селиму придется вернуться к реальности. Ему придется снова стать Султаном.

Он сделал шаг к самому краю. В его голове пронеслись образы прошлого: Маниса, улыбка матери, блеск мечей янычар и, наконец, глаза Селима — полные той самой запретной любви, которая стала для них обоих и благословением, и проклятием.

– Я ухожу в тень, чтобы ты мог остаться на свету, – произнес он, глядя на звезды.

В этот миг из-за кустов раздался шорох. Мустафа обернулся. Перед ним стоял Газанфер-ага. В его руке был зажат короткий кинжал, а лицо выражало смесь ужаса и решимости.

– Шехзаде... – прохрипел евнух. – Госпожа приказала... Она сказала, что это единственный путь.

Мустафа посмотрел на кинжал, затем на испуганного слугу. Он не почувствовал страха. Только странное облегчение.

– Ты опоздал, Газанфер, – спокойно сказал Мустафа. – Я уже принял решение. Но если тебе нужно это сделать, чтобы спасти свою госпожу и наследника... делай. Только обещай мне одно.

Евнух задрожал, его рука с кинжалом опустилась.

– Что, шехзаде?

– Скажи Султану, что я ушел сам. Скажи, что я не выдержал тяжести нашего греха. Пусть он ненавидит меня, если сможет. Это будет лучше, чем если он будет оплакивать мою смерть.

Газанфер смотрел на него, и слезы покатились по его щекам. Он видел перед собой не врага, не соперника своей госпожи, а измученного человека, чья чистота была невыносима для этого грязного мира.

– Я не могу... – прошептал Газанфер, роняя кинжал на траву. – Я не могу убить вас.

– Тогда уходи, – Мустафа указал рукой в сторону дворца. – Уходи и забудь, что видел меня здесь.

Когда евнух скрылся в темноте, Мустафа снова повернулся к воде. Он знал, что Газанфер донесет Нурбану о его бегстве. И это было к лучшему.

На рассвете Селим проснулся от холода. Место рядом с ним было пустым. Он вскочил, выкрикивая имя брата, но ответом ему была лишь тишина. На столе он нашел записку.

«Селим, мой единственный. Ты хотел сжечь мир ради меня, но я не могу позволить тебе стать пеплом. Я ухожу туда, где нас не смогут найти ни законы, ни люди. Не ищи меня. Будь тем Султаном, которого заслуживает эта империя. Мое сердце остается с тобой, но моя тень больше не будет омрачать твой трон. Прощай».

Крик Селима, полный нечеловеческой боли, разорвал утреннюю тишину Эдирне. Он бегал по саду, он приказывал перевернуть каждый камень, он лично допрашивал стражу. Но Мустафа исчез, словно его и не было. Словно он действительно был лишь призраком, явившимся, чтобы на мгновение подарить Султану надежду и навсегда забрать его покой.

Прошли недели. Селим вернулся в Стамбул. Он стал еще более замкнутым, еще более жестоким. Он правил твердой рукой, подавил бунты и укрепил границы. Но те, кто видел его вблизи, говорили, что его глаза стали мертвыми. Он больше не пил вино, он не посещал гарем. Каждую ночь он проводил в тех самых покоях, где когда-то лежал раненый Мустафа, глядя на пустую постель.

Нурбану торжествовала, но её триумф был горьким. Она получила власть, но потеряла мужа навсегда. Селим смотрел сквозь неё, словно она была сделана из стекла.

А далеко в горах, в маленьком монастыре, скрытом от глаз мира, жил человек с печальными глазами и глубоким шрамом на боку. Он никогда не называл своего имени и проводил дни в молитвах за одного рыжеволосого правителя, который остался там, в золотой клетке Топкапы, властелином мира и рабом одной единственной памяти.

Их любовь, начавшаяся среди алых маков и закончившаяся в тени Эдирне, осталась лишь легендой, шепотом в коридорах дворца. Осколки зеркального пруда так и не сложились в единое целое, но в каждом отражении заходящего солнца Селим всё еще видел бледное лицо своего брата — своего света, своей кары и своей единственной истины.