← Назад к обзору

Принц

Пламя и пепел

– Ты слышишь это, Селим? – Мустафа замер у открытого окна, вглядываясь в предрассветную мглу, окутавшую сады Топкапы. – Это не просто шум ветра. Это дыхание зверя, который ждет, когда мы закроем глаза.

Селим подошел сзади, его тяжелые доспехи негромко звякнули в тишине кабинета. Он положил ладонь на плечо брата, ощущая, как тот дрожит — не от холода, а от предельного напряжения.

– Пусть ждет, – голос Султана был лишен эмоций, словно высечен из гранита. – Я велел Газанферу привести сюда Мурада. Если во дворце начнется резня, мой сын будет под моей защитой. А те, кто решит войти в эти двери с мечом, найдут здесь свою погибель.

– Ты всё еще думаешь, что кровь решит всё, – Мустафа обернулся, и в его глазах, подернутых дымкой усталости, отразился свет догорающей свечи. – Но если заговорщики — это те, кому ты доверял? Если предательство свило гнездо в самом сердце Дивана?

– У меня нет доверия ни к кому, кроме тебя, – Селим притянул его к себе, на мгновение утыкаясь лицом в изгиб шеи брата. – Соколлу Мехмед-паша клянется в верности, но его янычары уже оцепили внешние ворота. Он говорит — для моей защиты. Я говорю — чтобы я не смог выйти.

В дверь коротко и резко постучали. В кабинет вошел Газанфер-ага, ведя за руку маленького шехзаде Мурада. Мальчик был напуган, его глаза широко блестели в полумраке, но он старался держаться с достоинством, подражая отцу.

– Повелитель, – Газанфер склонился так низко, что едва не коснулся ковра. – Янычары во втором дворе начали требовать выдачи «предателей». Они выкрикивают имена... и ваше имя, шехзаде Мустафа, звучит чаще всего.

Мустафа горько усмехнулся.

– Они называют предателем того, кто вернулся из мертвых, чтобы спасти их Султана. Какая ирония, Селим.

Селим подошел к сыну и положил руку ему на голову.

– Мурад, слушай меня внимательно. Что бы ты ни услышал, что бы ни увидел — оставайся здесь, рядом с дядей Мустафой. Он — твоя жизнь сегодня. Ты понял?

Мальчик кивнул, его губы дрогнули.

– Отец, почему они кричат? Почему мама в башне?

– Потому что мир полон лжи, сын, – отрезал Селим. – Но сегодня мы сожжем эту ложь.

Султан обернулся к Мустафе.

– Я выхожу к ним. Если я не вернусь через час — Газанфер знает тайный ход к Босфору. Каик будет ждать. Увози Мурада в Бурсу. Там есть люди, верные памяти твоего отца. Они защитят вас.

– Нет! – Мустафа схватил его за руку, его пальцы впились в металл наручей. – Ты не пойдешь один. Это самоубийство. Они разорвут тебя, как только ты откроешь рот.

– Я Султан, Мустафа, – Селим мягко, но решительно высвободил руку. – Тень Аллаха на земле. Если тень начнет прятаться по углам, солнце империи закатится навсегда. Я должен посмотреть им в глаза.

Селим вышел, и тяжелые дубовые двери захлопнулись, отрезая Мустафу от брата. В кабинете воцарилась удушливая тишина, прерываемая лишь далеким, нарастающим гулом толпы.

– Дядя, – Мурад робко коснулся руки Мустафы. – Тебе больно? Ты такой бледный.

Мустафа опустился на колени перед мальчиком, стараясь скрыть дрожь в руках.

– Нет, маленький шехзаде. Просто старые раны иногда напоминают о себе. Иди сюда, присядь на диван. Мы будем ждать твоего отца вместе.

Он обнял ребенка, чувствуя, как его собственное сердце колотится о ребра, словно пойманная птица. В голове Мустафы роились мысли. Нурбану... она предупредила их, но сделала ли она это из любви к Селиму или это была часть еще более сложной игры? Если Селим погибнет сейчас, Мурад станет султаном, а она — Валиде. Ей не нужен Селим, ей нужен трон для сына.

– Газанфер, – позвал Мустафа, не поднимая головы. – Скажи мне правду. Нурбану знала, что Селим выйдет к янычарам?

Евнух замялся, его глаза бегали по комнате.

– Госпожа... она предвидела многие варианты, шехзаде. Она знает характер Повелителя. Его гордость всегда была его мечом и его щитом.

– И его петлей, – закончил за него Мустафа.

Внезапно гул за окнами сменился оглушительным ревом. Послышались звуки ударов металла о металл, крики и топот сотен ног. Мустафа вскочил, подбегая к окну. Внизу, на площади перед Диваном, бушевало море факелов. В центре этого хаоса, на возвышении, стоял Селим. Он был один, без охраны, лишь с мечом в руке, который он не обнажал.

– Слушайте меня, псы! – голос Селима, усиленный эхом каменных стен, долетел до Мустафы. – Вы требуете крови? Вы требуете ответов? Я здесь! Я ваш Султан! Кто из вас первым посмеет поднять руку на того, кто кормит вас и ведет в бой?

Толпа на мгновение притихла. Магия султанской власти всё еще действовала на простых воинов.

– Вы говорите о шехзаде Мустафе! – продолжал Селим. – Вы называете его проклятием! Но я скажу вам: он — благословение. Он тот, кто удержал меня от безумия, в которое вы хотели меня ввергнуть своими интригами. Он жив по воле Аллаха, и по моей воле он будет жить вечно!

– Он колдун! – выкрикнул кто-то из толпы. – Он опоил тебя вином и ласками! Он предал память своего отца!

Селим рассмеялся — громко, вызывающе.

– Колдун? Если любовь — это колдовство, то я самый великий маг в этой империи! Но посмотрите на себя. Вы стоите здесь с оружием против своего Падишаха, подстрекаемые теми, кто прячется за вашими спинами. Соколлу! Выйди вперед!

Великий визирь, до этого момента стоявший в тени колоннады, медленно вышел на свет. Его лицо было непроницаемым.

– Повелитель, я лишь пытаюсь успокоить верных слуг...

– Твои слуги верны только твоему золоту, паша, – отрезал Селим. – Ты думал, что я уеду в Манису и оставлю тебе ключи от рая? Ты просчитался. Я знаю о каждом твоем письме к наместникам. Я знаю о каждом акче, потраченном на этот бунт.

Мустафа, наблюдавший за этой сценой, почувствовал, как воздух в комнате стал ледяным. Селим играл с огнем. Он провоцировал Соколлу на открытое действие, надеясь на страх янычар.

– Убейте его! – вдруг раздался женский крик с одной из галерей.

Мустафа вздрогнул. Это была не Нурбану. Это была одна из наложниц, явно подкупленная или обезумевшая от страха. Но этот крик стал искрой.

Толпа качнулась вперед. Соколлу Мехмед-паша поднял руку, и янычары обнажили ятаганы. Селим наконец выхватил меч. Его фигура в свете факелов казалась изваянием из янтаря и стали.

– Мурад, беги к Газанферу! – крикнул Мустафа, выхватывая из-за пояса кинжал. – Газанфер, уводи его! Сейчас же!

– А как же вы, шехзаде? – вскрикнул евнух.

– Я иду к нему!

Мустафа выскочил из кабинета, не слушая криков Газанфера. Он бежал по коридорам, мимо испуганных слуг и застывших стражников. Его рана ныла, каждый вдох давался с трудом, но в его сознании билась только одна мысль: «Только не он. Только не снова».

Он вырвался на галерею, выходящую прямо на площадь. Селим уже был окружен. Несколько верных гвардейцев успели пробиться к нему, образовав живой щит, но янычар было сотни. Воздух был наполнен звоном стали и запахом гари.

– Селим! – закричал Мустафа, перемахивая через перила галереи и спрыгивая на крышу пристройки, а оттуда — прямо в гущу схватки.

Его появление было подобно взрыву. Янычары, увидев «воскресшего» принца, на мгновение отпрянули. Мустафа, бледный, с развевающимися волосами и кинжалом в руке, выглядел как ангел смерти.

– Назад! – его голос, обычно тихий, перекрыл шум битвы. – Вы хотите убить сына Сулеймана? Вы хотите проклясть свои души навеки?

Он пробился к Селиму, встав с ним спина к спине. Султан, тяжело дыша, обернулся на мгновение.

– Ты безумец, Мустафа... – прохрипел он, но в его взгляде вспыхнула такая нежность, что у Мустафы защемило в груди.

– Мы оба безумцы, брат. Давай покажем им, как умирают Османы.

Они сражались плечом к плечу. Мустафа, несмотря на слабость, двигался с невероятной грацией, его кинжал находил уязвимые места в доспехах нападавших. Селим же разил наповал, его тяжелый меч не знал промаха. Вокруг них росла гора тел, но кольцо врагов сжималось.

– Хватит! – раздался громовой голос.

На площадь въехал отряд всадников в черных кафтанах. Это была личная гвардия Султана, которую он тайно вызвал из Эдирне еще до того, как отменил поход. Они не подчинялись визирям, только лично Падишаху.

Завязалась новая резня, но теперь перевес был на стороне Селима. Янычары, увидев, что их план провалился, начали бросать оружие. Соколлу Мехмед-паша, поняв, что игра проиграна, попытался скрыться в тени колонн, но был схвачен гвардейцами.

Когда последние звуки битвы затихли, на площади воцарилась мертвая тишина. Селим стоял, опершись на окровавленный меч, его доспехи были залиты чужой кровью. Мустафа медленно опустился на землю, его силы окончательно иссякли.

Селим бросил меч и упал на колени рядом с братом.

– Ты жив? Мустафа, посмотри на меня!

Мустафа открыл глаза и слабо улыбнулся.

– Кажется... кажется, я снова не умер, Селим. Это становится дурной привычкой.

Селим прижал его к себе, не обращая внимания на кровь и грязь. Он целовал его бледный лоб, его руки, его закрытые веки.

– Ты спас меня. Снова. Весь этот трон не стоит одной твоей капли крови.

– Трон спасен, – прошептал Мустафа. – Теперь ты... ты должен быть милосердным, Селим. Не убивай их всех. Убей только тех, кто вел их.

Селим поднял взгляд на площадь, где сотни янычар стояли на коленях, склонив головы. Его лицо снова стало маской власти, но в руках он по-прежнему бережно держал Мустафу.

– Соколлу Мехмед-паша будет казнен на рассвете, – громко произнес Султан. – Его имущество конфисковано. Янычары... вы прощены. Но отныне каждый десятый из вас отправится на границы, в самые опасные крепости, чтобы кровью искупить свою измену.

Он поднял Мустафу на руки и медленно пошел к дверям дворца. Толпа расступалась перед ними, как воды Красного моря перед пророком.

***

Прошло три дня. Дворец Топкапы зализывал раны. Казни были короткими и тихими, без лишнего шума. Нурбану-султан была переведена из Девичьей башни в еще более отдаленную крепость, без права переписки и посещений. Мурад остался при отце, но его воспитанием теперь занимался лично Мустафа.

Вечером, когда прохлада Босфора наполнила покои, Селим и Мустафа сидели на террасе. Мустафа лежал на кушетке, укрытый меховым одеялом, а Селим сидел рядом, читая ему стихи.

– Ты всё еще думаешь о том, что произошло? – спросил Селим, откладывая книгу.

– Я думаю о том, что мы построили наше счастье на пепле, – ответил Мустафа, глядя на звезды. – Но этот пепел... он теплый.

Селим взял его за руку.

– Мы выжили в огне, Мустафа. Теперь ни одна тень не посмеет коснуться нас. Я объявил Дивану, что ты назначаешься моим соправителем. Без твоей печати не выйдет ни один указ.

Мустафа вздрогнул.

– Ты с ума сошел, Селим. Это вызовет новый бунт.

– Нет, – Селим улыбнулся — впервые за эти дни искренне и тепло. – Теперь они знают: если они тронут тебя, они убьют меня. А без меня империя рухнет в хаос, которого они боятся больше смерти. Мы — две стороны одной монеты, Мустафа. Свет и тень. И пока мы вместе, монета будет стоять ребром.

Мустафа закрыл глаза, чувствуя, как покой наконец-то вливается в его душу. Он знал, что впереди еще будут бури, будут новые враги и новые испытания. Но здесь, в руках брата, под защитой его любви и его меча, он больше не боялся.

– Расскажи мне еще раз то стихотворение, – прошептал Мустафа. – Про соловья и розу.

Селим склонился к нему, касаясь губами его волос.

– Роза была белой, – начал он тихим, певучим голосом. – А соловей любил её так сильно, что прижал её к своей груди, и шипы пронзили его сердце. Его кровь окрасила лепестки в алый цвет... Но в нашей истории, Мустафа, соловей выжил. И роза больше не колется. Она просто цветет. Для него одного.

За окном шумел Босфор, неся свои воды в вечность. Стамбул спал, не ведая, что в самом сердце империи два человека нашли свой рай — запретный, опасный, но такой прекрасный, что даже боги, казалось, затаили дыхание, глядя на них. Султан Селим и шехзаде Мустафа. Огонь и лед. Пламя и пепел, из которого родилась их новая, непобедимая жизнь.