← Назад к обзору

Принц

Шепот на краю бездны

– Ты снова не спишь, – голос Селима прозвучал в густой тишине покоев подобно низкому рокоту далекого грома.

Султан поднялся с ложа, шелк простыней с тихим шорохом скользнул по его коже. В слабом мерцании масляных ламп его фигура казалась вылитой из меди, тяжелой и властной. Он подошел к Мустафе, который стоял у распахнутого окна, подставив грудь прохладному ночному ветру, дующему со стороны Босфора.

– Луна сегодня слишком яркая, Селим, – Мустафа не обернулся, но его плечи едва заметно вздрогнули, когда горячие ладони брата легли на них. – Она выбеливает сады так, что они кажутся кладбищем. Я смотрю вниз и вижу не цветы, а саваны.

Селим прижался грудью к его спине, обхватывая брата руками, смыкая их в замок на его животе. Он чувствовал, как под тонкими ребрами Мустафы испуганно бьется сердце — так бьется пойманная птица, которая уже не надеется на свободу, но всё еще боится боли.

– Твои мысли всегда полны теней, – прошептал Селим, зарываясь лицом в мягкие, пахнущие мускусом и горькими травами волосы брата. – Ты выжил, Мустафа. Ты здесь, со мной. Я вырвал тебя из рук Азраила, я заставил весь мир забыть о том, что ты должен был умереть. Почему же ты всё еще ищешь смерть в каждом лунном луче?

Мустафа медленно повернул голову, и в его глазах, огромных и лихорадочно блестящих на бледном лице, отразилось нечто такое, что заставило Селима невольно сжать объятия еще крепче.

– Потому что я — украденная жизнь, Селим. Каждый мой вдох — это вызов небесам. Ты думаешь, что победил судьбу, но судьба — это не янычары, которых можно купить, и не визири, которых можно казнить. Она ждет за порогом. И Нурбану... она не просто женщина, которую ты изгнал. Она — голос твоего народа, который никогда не примет этот союз.

– Пусть не принимают! – Селим резко развернул Мустафу к себе, заставляя смотреть в глаза. – Я — Султан! Я — тень Аллаха на земле! Если я скажу, что ночь — это день, они будут щуриться от воображаемого солнца. Если я скажу, что ты — моя истина, они склонят головы или потеряют их.

– Твоя ярость пугает меня больше, чем их ненависть, – Мустафа поднял руку и осторожно коснулся щеки брата, очерчивая линию его скулы. – Ты меняешься, Селим. В твоих глазах поселился огонь, который выжигает всё человеческое. Ты стал жестоким. Даже со мной... иногда я вижу в твоем взгляде не любовь, а желание обладать, как обладают редкой вещью.

Селим перехватил его ладонь и с силой прижал к своим губам. Его глаза потемнели, в них вспыхнуло то самое опасное пламя, о котором говорил Мустафа.

– А как иначе? Как мне удержать тебя, если не силой? Ты ускользаешь, Мустафа. Ты здесь, в моих руках, но твои мысли всегда где-то далеко. Ты смотришь на меня и видишь своего палача, хотя я — твой единственный спаситель. Если я стану монстром, чтобы защитить тебя от мира — да будет так.

– Ты уже стал им, – тихо ответил Мустафа, не отнимая руки. – Вчера ты велел казнить двух поваров только за то, что они перешептывались на кухне. Ты думаешь, я не знаю об этом? Ты думаешь, их кровь сделает мой сон спокойнее?

Селим отпустил его руку и отошел к столу, на котором стоял золотой кувшин с вином. Он налил полную чашу, его движения были резкими, порывистыми.

– Они обсуждали тебя! – выкрикнул он, оборачиваясь. – Они смели произносить твое имя своими грязными ртами, строя догадки о том, что происходит в этих покоях. Я не позволю никому осквернять тебя даже словом.

– Ты не можешь вырезать языки всей империи, Селим. Рано или поздно шепот станет криком. И тогда даже твои пушки не смогут его заглушить.

Мустафа подошел к брату и забрал у него чашу, ставя её обратно на стол. Его движения были исполнены того врожденного достоинства, которое всегда бесило и восхищало Селима одновременно. Мустафа был сломлен физически, его тело всё еще хранило шрам от ножа, а бледность не проходила, но его дух оставался нетронутым — чистым и холодным, как горный ручей.

– Посмотри на меня, – попросил Мустафа. – Не как султан на подданного, не как охотник на добычу. Посмотри на своего брата. Мы идем по тонкому льду, Селим. И этот лед уже трещит под тяжестью твоих грехов.

Селим рванулся к нему, хватая за плечи и встряхивая так, что голова Мустафы откинулась назад.

– Мои грехи — это ты! – прорычал Султан. – Мой рай — это ты! И если я должен сгореть в аду за то, что касаюсь тебя, я сделаю это с улыбкой на губах. Не говори мне о милосердии, Мустафа. Милосердие убило нашего отца. Оно почти убило тебя. Только жестокость может сохранить то, что нам дорого.

Он приник к губам брата в поцелуе, который больше походил на битву. В нем была горечь вина, вкус соли и отчаяние человека, стоящего на краю бездны. Мустафа сначала замер, его тело одеревенело, но через мгновение он обмяк, отвечая с той же болезненной страстью. Это было их единственное убежище — этот кокон из тел, где мир переставал существовать, где не было ни трона, ни законов, ни завтрашнего дня.

Когда они наконец отстранились друг от друга, оба тяжело дышали. Селим прижал Мустафу к своей груди, поглаживая его по спине, словно успокаивая напуганного ребенка.

– Завтра мы уедем в Эдирне, – прошептал Султан в макушку брата. – Там нет этих стен, которые помнят кровь. Там только леса и тишина. Я оставлю Соколлу управлять Стамбулом. Пусть подавится этой властью, пока нас не будет.

– Ты не можешь вечно бежать, Селим, – Мустафа закрыл глаза, наслаждаясь теплом брата, несмотря на все свои страхи. – Эдирне — это тоже часть твоей клетки.

– Значит, я расширю эту клетку до пределов мира, – ответил Селим с пугающей решимостью.

Утро застало их в лихорадочных сборах. Селим отдавал приказы с такой скоростью, что слуги сбивались с ног. Газанфер-ага, единственный, кто знал истинную причину этой внезапной поездки, метался между покоями, стараясь угодить обоим господам.

– Повелитель, – Газанфер склонился перед Селимом, который лично проверял готовность кареты для Мустафы. – Хасеки Нурбану-султан просит аудиенции. Она говорит, что это касается безопасности шехзаде Мурада.

Селим поморщился, словно от зубной боли.

– Скажи ей, что у меня нет времени на её загадки. Пусть занимается сыном. И передай: если я узнаю, что она хотя бы посмотрела в сторону покоев Мустафы в моё отсутствие, она отправится в Старый дворец в тот же час.

– Но, Повелитель... – Газанфер запнулся, увидев, как сузились глаза Султана.

– Ступай!

Мустафа наблюдал за этой сценой, стоя в тени колоннады. На нем был дорожный кафтан, отороченный мехом, несмотря на теплое утро — он постоянно мерз. Его взгляд встретился со взглядом Газанфера, и евнух быстро отвел глаза. В этом мимолетном движении Мустафа прочитал не только страх, но и некое предостережение.

Когда карета тронулась, и Стамбул начал медленно исчезать за поворотами дороги, Мустафа почувствовал странное облегчение. Словно город-чудовище отпустил его из своих когтей. Селим ехал верхом рядом с каретой, то и дело заглядывая в окно, чтобы убедиться, что с братом всё в порядке.

– Ты бледнее обычного, – заметил Селим, когда они остановились на первый привал у подножия холмов. – Тебе плохо? Позвать лекаря?

– Нет, Селим, – Мустафа вышел из кареты, опираясь на руку брата. – Просто дорога утомляет. И мысли... они не оставляют меня.

Они отошли немного в сторону от лагеря, туда, где начиналась оливковая роща. Серебристая листва деревьев тихо шелестела, создавая иллюзию покоя.

– О чем ты думаешь? – Селим внимательно изучал лицо брата.

– О том, что мы делаем, – Мустафа остановился, глядя на далекий горизонт. – Мы строим замок на песке, Селим. Ты думаешь, что, увезя меня из столицы, ты спрячешь нашу тайну. Но тайна — она внутри нас. Она в том, как ты смотришь на меня при посторонних. В том, как я вздрагиваю, когда слышу твой голос. Люди не глупы. Они видят больше, чем ты думаешь.

– Пусть видят, – Селим подошел вплотную, загораживая собой весь мир. – Я — Султан. Моё желание — закон. Если я захочу воздвигнуть тебе памятник в центре площади Султанахмет, никто не посмеет пикнуть.

– И это будет концом, – Мустафа грустно улыбнулся. – Ты погубишь себя, Селим. Ради тени, ради сломленного человека, который уже наполовину в могиле. Зачем тебе это? У тебя есть сын, есть империя, есть будущее. Зачем тебе я — твоё прошлое и твой самый страшный грех?

Селим схватил его за руки, его пальцы больно впились в запястья Мустафы.

– Потому что без этого «греха» я — ничто! – выкрикнул он, и эхо его голоса раскатилось по роще. – Ты не понимаешь... все эти годы, пока ты был в Манисе, пока отец смотрел на меня как на разочарование, я жил только одной мыслью. Мыслью о том, что когда-нибудь я стану сильнее его. И тогда я заберу то, что он хотел у меня отнять. Тебя. Ты — моя награда за все годы страха. Ты — моё искупление.

Мустафа смотрел на него с бесконечной жалостью. Он видел перед собой не могущественного правителя, а всё того же рыжеволосого мальчика, который когда-то прятался за его спиной от гнева Сулеймана. Селим так и не вырос. Он лишь надел корону на свои детские страхи и превратил их в законы империи.

– Любовь не может быть наградой, Селим, – тихо сказал Мустафа. – Она либо дар, либо проклятие. И боюсь, для нас она стала вторым.

Вечером, когда они достигли охотничьего домика в окрестностях Эдирне, тишина леса окутала их. Здесь не было пышности Топкапы, только грубое дерево стен, запах хвои и огонь в камине.

Селим сам приготовил постель, выстилая её лучшими мехами. Он помог Мустафе раздеться, его движения были необычайно нежными, почти благоговейными. Когда Мустафа лег, Селим сел рядом, перебирая его пальцы.

– Здесь нам никто не помешает, – прошептал он. – Здесь мы просто Селим и Мустафа.

– Но завтра наступит утро, – ответил Мустафа, закрывая глаза. – И прискачет гонец. И снова начнется борьба. Ты не можешь остановить время, Селим.

– Я попробую, – пообещал Султан, склоняясь и целуя брата в лоб.

Но сон не шел к Мустафе. Он слушал ровное дыхание Селима, который уснул, положив голову на его плечо, и чувствовал, как внутри него растет холодное предчувствие. В тишине леса ему чудились не крики ночных птиц, а шепот Нурбану, смех янычар и звон мечей.

Он знал, что их идиллия — лишь краткая передышка перед бурей. Селим верил в свою силу, но Мустафа знал цену этой силе. Он видел, как падали великаны, как рушились династии. И он понимал, что их связь — это идеальное оружие в руках их врагов.

– Прости меня, Селим, – едва слышно прошептал Мустафа в темноту. – Прости за то, что я не нашел в себе сил умереть тогда, в саду. Если бы я ушел, ты был бы великим султаном. А теперь... теперь ты просто влюбленный человек, идущий к своей гибели.

Он осторожно высвободил руку и коснулся шрама на своем боку. Он всё еще ныл, напоминая о том, как хрупка человеческая жизнь. Мустафа понимал, что он — якорь, который тянет Селима на дно. И в эту минуту он впервые всерьез задумался о том, что, возможно, ему придется совершить последний акт милосердия по отношению к брату.

Уйти самому, пока пламя их страсти не сожгло всю империю.

Но когда Селим во сне прижался к нему крепче, что-то простонав, Мустафа понял, что у него не хватит сил. Он был так же зависим от этой болезненной любви, как и Селим. Они были двумя половинками разбитого зеркала, которые могли существовать, только раня друг друга своими острыми краями.

На рассвете в дверь домика действительно постучали. Гонец из Стамбула привез вести, которые заставили Селима мгновенно забыть о нежности.

– Янычары требуют выплаты жалования и... – гонец запнулся, глядя на Мустафу, который вышел в общую комнату, кутаясь в шаль. – И они требуют объяснений, почему шехзаде Мустафа живет в покоях Султана, нарушая все законы гарема и веры.

Селим медленно поднялся со стула. Его лицо превратилось в маску ярости.

– Кто подстрекает их? – спросил он тихим, зловещим голосом.

– Говорят... говорят, что Хасеки Нурбану-султан открыла двери своих покоев для некоторых аг, чтобы обсудить «спасение империи», – выдохнул гонец, дрожа всем телом.

Селим посмотрел на Мустафу. В его взгляде не было страха, только холодная решимость.

– Видишь, брат? Мир не хочет оставлять нас в покое. Значит, мы вернемся и покажем им, что бывает с теми, кто встает на пути у Султана.

– Селим, остановись! – Мустафа шагнул к нему. – Это ловушка. Она хочет, чтобы ты пролил кровь, чтобы народ окончательно отвернулся от тебя.

– Пусть отворачиваются, – Селим схватил свой меч. – Я выжгу это недовольство каленым железом. Газанфер! Готовь лошадей! Мы возвращаемся в Стамбул.

Мустафа смотрел, как брат отдает приказы, и понимал: время слов закончилось. Началось время крови. И в этой грядущей битве он будет либо знаменем Селима, либо его саваном.

– Я поеду с тобой, – сказал Мустафа, выпрямляясь. – Если ты идешь в ад, я не оставлю тебя там одного.

Селим обернулся, и на мгновение в его глазах блеснула прежняя любовь, смешанная с гордостью.

– Мы пойдем вместе, Мустафа. И пусть небеса содрогнутся от нашего греха.

Дорога обратно в Стамбул казалась Мустафе бесконечной. Каждый стук копыт отдавался в его голове похоронным звоном. Он смотрел на спину Селима, ехавшего впереди, и видел не правителя, а обреченного человека.

Стамбул встретил их тяжелым молчанием. На улицах не было привычной суеты, люди провожали кортеж хмурыми взглядами. У ворот Топкапы стоял двойной караул янычар, их лица были непроницаемы, но в воздухе пахло бунтом.

– Добро пожаловать домой, Повелитель, – произнес Соколлу Мехмед-паша, встречая их у входа. Его голос был ровным, но в глазах читалось торжество. – Мы заждались вас.

Селим прошел мимо него, даже не кивнув. Он вел Мустафу за руку, открыто, вызывающе, словно бросая перчатку всем присутствующим.

– Собери Диван, – бросил Селим через плечо. – И приведи Нурбану. Мы закончим этот спор сегодня.

Мустафа чувствовал, как его ладонь потеет в руке брата. Он знал, что сейчас решится их судьба. И когда они вошли в зал заседаний, где уже ждали визири и высшее духовенство, он понял: это не суд над ними. Это суд над самой империей.

Нурбану вошла последней. Она была великолепна в своей ярости, её глаза сверкали, как два черных алмаза. Она посмотрела на Мустафу с такой ненавистью, что он невольно отступил на шаг.

– Повелитель, – начала она, даже не склонившись. – Ты привел этого человека в святая святых. Ты осквернил трон своего отца этой греховной связью. Весь мир смеется над нами. Ты хочешь погубить своего сына? Ты хочешь погубить нас всех?

– Замолчи! – выкрикнул Селим, ударяя кулаком по столу. – Ты — лишь женщина, чья задача — рожать детей и молчать. Как ты смеешь судить меня?

– Я сужу тебя не как жена, а как мать наследника! – Нурбану сделала шаг вперед. – Если ты не отправишь Мустафу в ссылку или... не закончишь то, что не доделали в саду, янычары не уйдут с площади. Они требуют справедливости.

Мустафа посмотрел на Селима. Он видел, как тот дрожит от ярости, как его рука тянется к рукояти кинжала. И в этот миг Мустафа понял, что должен сделать.

Он вышел вперед, отпуская руку Селима.

– Довольно, – его голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине его услышал каждый. – Нурбану-султан права в одном. Мир не может принять то, что не укладывается в его законы.

– Мустафа, назад! – крикнул Селим, хватая его за плечо.

– Нет, Селим, – Мустафа мягко убрал его руку. – Посмотри на них. Они не видят нашей любви. Они видят только угрозу своему порядку. И они правы. Мы — угроза.

Он повернулся к визирям и духовенству.

– Вы хотите справедливости? Вы хотите, чтобы Султан правил по закону? Хорошо. Я, шехзаде Мустафа, добровольно отказываюсь от всех прав и привилегий. Я уйду в монастырь в Эдирне и больше никогда не переступлю порог этого дворца. Но взамен... взамен Султан Селим сохранит свой трон, и никто не посмеет оспаривать его власть.

В зале воцарилась тишина. Селим смотрел на Мустафу с ужасом.

– Ты не сделаешь этого... – прошептал он.

– Я уже сделал это, Селим, – Мустафа посмотрел на него с бесконечной нежностью. – Это единственный способ спасти тебя.

– Я не приму такой жертвы! – Селим рванулся к нему, но Мустафа остановил его взглядом.

– Примешь. Потому что ты любишь меня. А любовь — это не только обладание. Это способность отпустить, когда это необходимо.

Нурбану смотрела на них, и в её глазах впервые промелькнуло нечто, похожее на уважение. Она получила то, что хотела, но цена оказалась выше, чем она предполагала.

Селим упал на колени, закрыв лицо руками. Он, могущественный султан, рыдал, как ребенок, на глазах у всего Дивана. Мустафа подошел к нему, положил руку на его голову и поцеловал в макушку.

– Прощай, мой султан. Будь великим. Ради меня.

Он развернулся и пошел к выходу. Никто не посмел остановить его. Стража расступалась, склоняя головы. Мустафа шел по коридорам Топкапы, которые когда-то были его домом, а стали его тюрьмой, и чувствовал, как с каждым шагом его сердце становится всё легче.

Он уходил в тень, чтобы Селим мог остаться на свету. И это была самая великая победа, которую он когда-либо одерживал.

На площади янычары расступились, давая дорогу одинокой фигуре в белом кафтане. Они молчали. В этом молчании не было ненависти, только странное, благоговейное оцепенение.

Мустафа сел в карету, которая должна была увезти его навсегда. Он не оглянулся. Он знал, что в окне наверху стоит Селим и смотрит ему вслед. И он знал, что их связь не прервется никогда, даже если их будут разделять сотни миль и стены монастыря.

Потому что некоторые грехи стоят того, чтобы за них платить всю жизнь. И некоторая любовь стоит того, чтобы от неё отказаться ради спасения любимого.

Карета тронулась, унося шехзаде Мустафу в его добровольное заточение. А во дворце Топкапы султан Селим поднялся с колен, вытер слезы и надел свою корону. Его правление только начиналось, и оно обещало быть великим и кровавым, ибо в его сердце больше не осталось места для милосердия. Только для памяти о человеке, который научил его любить.