Принцесса Дикого
Право хищника
Шорох тяжелого брезента за спиной Костаса прозвучал как захлопнувшаяся крышка гроба. Мир снаружи — холодный, пропитанный гарью, чужой и враждебный — перестал существовать. Осталось лишь это замкнутое, тускло освещенное пространство, пропитанное запахом оружейного масла, воска и дикого можжевельника, исходящего от мужчины.
Алейна тяжело, прерывисто дышала, чувствуя, как ткань ее бордового бархатного платья буквально горит под его ладонью. Мужская рука, лежавшая на ее талии, была подобна стальному обручу: ни малейшего шанса выскользнуть, ни единого зазора для маневра. Вся хваленая свобода ханской дочери, перед которой расступались стражи во дворцах Баку и Гянджи, разбилась о гранитную твердость греческого офицера.
– Ты сумасшедший, – выдохнула она, не опуская подбородка, хотя ее сердце билось о ребра, как птица, запутавшаяся в силках. – Ты понимаешь, что подписываешь смертный приговор не только себе, но и всему своему гарнизону? Когда мой отец узнает...
– Твой отец далеко, – оборвал ее Костас. Голос его звучал негромко, ровно, но в этой тишине звенела такая сокрушительная уверенность, что слова застряли у Алейны в горле. – А я — здесь.
Он неспешно снял вторую кожаную перчатку, бросил ее на край массивного деревянного стола, заваленного картами, и коснулся тыльной стороной пальцев ее щеки. Кожа грека была шершавой, огрубевшей от оружия и ветров, но прикосновение оказалось неожиданно осторожным. Словно он касался тончайшего мейсенского фарфора, проверяя, насколько тот прочен под давлением.
Алейна дернула головой, пытаясь разорвать этот контакт, но Демас лишь сузил глаза, в которых блеснула хищная усмешка.
– Какая дикая кровь, – протянул он на ее родном языке, смакуя каждый звук. – В ханском дворце тебя научили только капризничать и вертеть знатными дураками? Здесь это не работает, принцесса. Здесь прав тот, у кого в руках клинок, и тот, кто знает, куда его вонзить.
– Тогда вонзи его мне в сердце и покончи с этим! – вспыхнула девушка, сверкнув бездонными шоколадными глазами. – Чего ты ждешь, греческий пес? Или ты храбр только перед безоружной женщиной?
Костас замер. Его темно-синие глаза потемнели еще сильнее, превратившись в бездну, готовую поглотить ее целиком. Хватка на ее талии стала чуть жестче — настолько, чтобы она ощутила каждый мускул его тела, каждую стальную линию его превосходства.
– Смерть — слишком легкий выход, маленькая госпожа, – прошептал он, склоняясь к ее лицу так близко, что его губы почти задели ее висок. – И слишком расточительный. Убивать такое совершенство было бы преступлением даже для меня.
Внезапно снаружи, прямо у входа в шатер, послышались торопливые, тяжелые шаги. Грязь захлюпала под коваными армейскими ботинками, и резкий голос разорвал тишину:
– Командир Демас! Срочный доклад от передовых дозоров!
Алейна дернулась, собираясь закричать, позвать на помощь, привлечь внимание — пусть даже это будут враги, пусть союзники Армении, пусть генералы, но только бы вырваться из этой удушающей, гипнотической ловушки Дикого. Но среагировать она не успела.
Костас двигался с противоестественной, звериной скоростью.
В одно мгновение он зажал ей рот широкой ладонью, заглушая крик в самом зародыше, и вжал спиной в опорный деревянный столб шатра, нависая над ней всей своей массивной фигурой. Его широкие плечи полностью закрыли девушку от входа. Алейна почувствовала спиной холодную грубую древесину, а спереди — обжигающую стену мужского тела, не оставляющую пространства для вздоха.
– Ни звука, – обжег ее ухо шепот, от которого мороз продрал по коже. – Если подашь голос, я не стану тебя убивать. Я просто позволю им войти. И поверь мне, Шах кызы, армянские наемники и наши озлобленные пехотинцы обойдутся с ханской дочерью так, что ты будешь молить меня о пуле в лоб.
Алейна замерла. В его синих глазах не было пустой бравады — только ледяная, неприкрытая правда войны. Она видела смерть своих телохранителей всего час назад, видела стрелы, вонзившиеся в грудь преданных воинов. Война не знала жалости к знатным девам.
Она медленно кивнула, давая понять, что подчиняется. Но ее взгляд, устремленный в лицо Костаса, продолжал пылать ненавистью и несломленным достоинством.
Демас медленно убрал ладонь от ее пухлых, чуть припухших от напряжения губ, но не отодвинулся ни на дюйм. Повернув голову к входу, он холодно бросил через плечо:
– Входи, лейтенант. Но если новость не стоит прерванного отдыха, ты лично пойдешь в ночной обход ущелья.
Полог шатра приподнялся. Внутрь скользнул молодой греческий офицер в заляпанном грязью форменном плаще. Он замер у входа, вытянувшись по струнке и старательно опуская глаза — в лагере ходили легенды о том, что бывало с теми, кто осмеливался перечить Дикому в его личных покоях. Из-за массивного силуэта Костаса лейтенант не мог разглядеть съежившуюся в полумраке фигуру Алейны.
– Прошу прощения, господин командир, – отчеканил офицер. – В двух милях к востоку, на старом тракте у границы, обнаружен расстрелянный кортеж. Бронированный автомобиль с ханскими гербами. Три трупа. Все убиты стрелами с черным оперением, стреляли профессионалы, били на поражение в сердце.
Костас даже бровью не повел. Его дыхание оставалось ровным, рука за спиной продолжала предупреждающе лежать на поясе, едва не касаясь пальцев принцессы.
– Пассажиры? – сухо спросил Демас.
– Машина пуста, сэр. Внутри обнаружены следы дорогого женского платья и личные вещи, принадлежащие свите дома Шаха. Дозорные считают, что это могла быть сама принцесса Алейна. Если она попала в руки горцев или скрывается в лесу, ее нужно найти до рассвета. Генерал Каллис приказал поднять три роты и начать прочесывание сектора. Союзное командование требует взять ее живой — это наш золотой билет в переговорах с Востоком.
Сердце Алейны пропустило удар. Генерал уже знал. Три роты. Охота началась.
– Генерал Каллис — кабинетная крыса, которая пугается собственной тени, – голос Костаса прозвучал как удар хлыста. – Прочесывать ночной лес тремя ротами вслепую — верный способ нарваться на засаду тех, кто выпустил эти стрелы. Передай Каллису: если он поднимет шум, он спугнет тех, кто это спланировал. Пусть держит внешнее кольцо закрытым, а стрелков оставит на позициях.
– Но сэр... принцесса...
– Если девчонка в лесу, к утру она замерзнет насмерть сама, – отрезал Дикий, и каждое его слово отдавалось в груди Алейны болезненным толчком. – А если ее перехватили наемники, они пойдут через перевал Святого Георгия. Я лично займусь этим на рассвете. Свободен, лейтенант. И передай караулу: ко мне никого не впускать. До первых лучей солнца любой, кто приблизится к моему шатру без прямого приказа, получит пулю.
– Так точно, командир! – офицер щелкнул каблуками, отдал честь и поспешно скрылся за брезентовым пологом.
Шаги быстро удалились, растворившись в гуле лагеря.
Наступила тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра снаружи и треском масляной лампы на столе.
Костас медленно повернулся к Алейне. Он окинул ее взглядом с ног до головы, словно оценивая трофей, за который генералы двух стран готовы были перегрызть друг другу глотки.
– Ты солгал, – тихо произнесла Алейна. Голос ее дрожал от смеси гнева и холода, пробиравшего до костей. – Ты солгал собственным людям. Зачем? Чтобы лично доставить меня вашему королю? Чтобы получить еще больше орденов за голову дочери врага?
Вместо ответа Демас отступил на шаг, наконец давая ей вздохнуть свободно. Он подошел к железной походной печи, стоявшей в углу, бросил туда несколько сухих поленьев и поворошил угли кочергой. Огонь весело загудел, озаряя шатер теплым оранжевым светом.
– Если бы я хотел отдать тебя королю, я бы швырнул тебя под ноги лейтенанту сию же секунду, – не оборачиваясь, произнес он. – Тебя бы заковали в цепи, сорвали с тебя эти шелка и заперли в сыром каземате, пока дипломаты решали бы, какую часть восточных территорий твой отец отдаст в обмен на твою жизнь.
Костас повернулся, скрестив мощные руки на груди. Свет пламени подчеркивал резкие, жесткие черты его лица, играя на светлых коротких волосах.
– Ты не знаешь политиков, принцесса. Для них ты просто кусок земли, пара нефтяных скважин и подписанный договор. А для меня...
– А для тебя я кто? – с вызовом перебила она, выпрямляясь во весь свой миниатюрный рост и гордо вздернув аккуратный носик. – Охотничий трофей? Игрушка на одну ночь для генеральского любимца?
Она сделала шаг вперед, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Ее шоколадные локоны разметались по плечам, щеки пылали румянцем от ярости, а глаза метали молнии. В этот момент Алейна была невероятно красива — не той кукольной, покорной восточной красотой, которую воспевали поэты, а яростной, дикой, готовой растерзать любого, кто посягнет на ее честь.
Костас смотрел на нее, и в глубине его холодных синих глаз на мгновение вспыхнуло неподдельное пламя восхищения. Ему претили придворные дамы греческой знати — лицемерные, пустые, дрожащие от одного его взгляда. Перед ним стояла девчонка, оказавшаяся в сердце вражеского логова, совершенно беззащитная, но смотрящая на него так, будто это он был ее пленником.
– Игрушек не прячут от целой армии, Алейна, – тихо, с опасной бархатной интонацией произнес он.
Он подошел к столу, налил из глиняного кувшина темного вина в оловянный кубок и протянул ей.
– Пей. Ты дрожишь так, будто тебя вытащили из проруби.
– Я не приму ничего из рук врага, – процедила она сквозь зубы, даже не взглянув на кубок.
Костас хмыкнул, сам сделал длинный глоток и поставил кубок обратно на стол.
– Черные стрелы, – неожиданно сменил тему грек, подходя к ней вплотную. – Ты знаешь, кто стрелял?
Алейна нахмурилась, сбитая с толку этим вопросом:
– Откуда мне знать? Ваши союзники, скорее всего. Армянские отряды, стерегущие перевал.
– Ошибаешься, – жестко усмехнулся Демас. – Армяне используют тяжелые арбалетные болты с широкими наконечниками. А стрелы с черным оперением из вороньих перьев — это почерк наемников из клана Серых Псов. Их нанимают только на Востоке. В землях твоего отца.
Алейна отшатнулась, словно от физического удара. Ее фарфоровое лицо побледнело, глаза расширились.
– Нет... Это ложь. Никто в империи не посмел бы...
– Кто-то очень могущественный не хотел, чтобы ты доехала до мирных переговоров, – продолжил Костас, неумолимо наступая на нее, заставляя отступать к походной кровати, застеленной волчьими шкурами. – Твоя смерть или исчезновение на нейтральной полосе — идеальный повод развязать полномасштабную войну, в которой твой отец пойдет ва-банк. Тебя подставили свои же, принцесса. Тебя выбросили в этот лес, как приманку для волков.
– Замолчи! – крикнула она, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Мысль о предательстве при дворе обожгла сильнее, чем страх перед пленом. Неужели советники отца? Или дядя? Кто стоял за этой бойней?
– Смотри правде в глаза, – Костас настиг ее, схватив за тонкие запястья обеими руками и притянув к себе. – В этой игре ты была пешкой, которую принесли в жертву. Но тот, кто отправил наемников, не учел одной детали.
– Какой? – выдохнула Алейна, глядя в его потемневшие глаза, в которых отражались отблески огня.
– Он не учел, что ты упадешь прямо мне в руки, – прошептал Костас, наклоняясь так близко, что его дыхание смешалось с ее дыханием. – А то, что забирает Дикий, больше не принадлежит никому. Ни твоему отцу, ни греческому королю, ни предателям в твоем совете.
– Ты чудовище, – прошептала она, но в ее голосе уже не было прежней уверенности. Сердце предательски замирало от странного, незнакомого жара, разливавшегося по телу от его близости.
– Возможно, – согласился он с ледяным спокойствием. – Но это чудовище — единственное, что стоит сейчас между тобой и могилой.
Он отпустил ее запястья, но прежде чем она успела отшатнуться, снял со стойки свой тяжелый офицерский плащ из плотной темно-синей шерсти, отороченный волчьим мехом, и властно опустил ей на плечи. Тяжелая ткань мгновенно окутала ее теплом, пахнущим морозной хвоей и силой этого мужчины.
Алейна дернула плечом, намереваясь сбросить вражеский мундир, но Демас перехватил полы плаща у ее горла, не давая пошевелиться.
– Не испытывай мое терпение, Шах кызы, – негромко предупредил он, глядя ей прямо в глаза. – Твоя гордость не спасет тебя от лихорадки. Ложись. До утра ты не выйдешь из этого шатра.
– А если я попытаюсь сбежать? – дерзко вскинула она подбородок, несмотря на сковавшую ее слабость.
Костас медленно опустил взгляд на ее чувственные, слегка дрожащие губы, затем снова посмотрел в глаза. На его губах заиграла опасная, дьявольская полуулыбка, от которой у Алейны перехватило дыхание.
– Попробуй, – тихо предложил он. – Охрана застрелит тебя на первом же шагу. А если чудом проскользнешь — я догоню тебя сам. И тогда, клянусь богами, правила нашей игры сильно изменятся. Ты усвоила урок?
Алейна прикусила нижнюю губу, чувствуя вкус собственной беспомощности, смешанной с яростным, бунтующим огнем. Она не ответила. Лишь запахнула плащ плотнее, отвернулась и села на край застеленной шкурами постели, пряча дрожащие руки в складках тяжелой ткани.
Костас наблюдал за ней еще несколько секунд, удовлетворенный ее вынужденным молчанием. Затем он молча повернулся, подошел к столу, зажег еще одну лампу и сел, положив перед собой обнаженный клинок и точильный камень.
Равномерный, монотонный звук скольжения стали по камню наполнил полумрак шатра.
Ночь за брезентовыми стенами обещала быть долгой. Война бушевала за пределами этого лагеря, предатели плели интриги в ее родной империи, а здесь, в волчьем логове самого беспощадного воина Греции, принцесса Востока поняла главное: ее прежняя жизнь сгорела дотла. И пламя, зажегшееся между ней и ее пленителем, грозило спалить все оставшиеся королевства до самого основания.