Принцесса Дикого
Сталь и бархат
Шорканье точильного камня по холодной стали клинка действовало на нервы сильнее, чем вой ветра за тонкими брезентовыми стенами. Звук был монотонным, размеренным, почти гипнотическим. Вжик. Пауза. Вжик.
Алейна сидела на краю походной койки, плотнее кутаясь в тяжелый шерстяной плащ Костаса. Ткань хранила густой, волнующий запах полыни, оружейного пороха и терпкого можжевельника — запах самого мужчины. Это чужое тепло согревало замерзшее тело, но душу сжимало ледяными тисками.
Она не отрывала взгляда от грека.
Демас сидел у дубового стола вполоборота к ней. В неровном оранжевом свете масляной лампы его мускулистая спина казалась высеченной из цельного куска гранита. Рукава форменной рубахи были закатаны до локтей, обнажая мощные предплечья, покрытые тонкими белесыми шрамами — следами былых схваток, из которых этот человек всегда выходил победителем. Короткие светлые волосы были небрежно растрепаны, а на точеных, суровых скулах плясали тени.
«Дикий», — вспомнила Алейна его лагерное прозвище. Имя, которое во дворцах ее отца шептали с ненавистью и тайным трепетом. Лучший воин греческой армии, опора престола, палач восточных рубежей. И прямо сейчас этот кошмар ее народа молча чистил оружие всего в трех шагах от нее.
Но страшнее его клинка были слова, брошенные им минуту назад.
Черные стрелы. Клан Серых Псов. Наемники, подчиняющиеся золоту ее собственной империи.
– Ты лжешь, – тихо произнесла Алейна. Ее голос нарушил монотонный ритм точильного камня, прозвучав отчетливо и дерзко.
Демас не вздрогнул. Его рука сделала еще одно плавное движение по лезвию, прежде чем он наконец остановился. Повернув голову, Костас взглянул на нее через плечо. В его темно-синих глазах плескалась холодная глубина, в которой не читалось ни капли сомнения.
– Я воин, принцесса, а не придворный дипломат, – ровно отозвался он на ее языке, и его низкий баритон эхом прокатился по шатру. – Ложь требует слишком много слов, а я предпочитаю действие. Зачем мне выдумывать историю о наемниках?
– Чтобы сломить меня! – Алейна вскинула точеный подбородок. В ее карих глазах цвета растопленного шоколада зажглось пламя оскорбленной гордости. – Чтобы заставить дочь хана ползать на коленях перед греческим офицером! Вы, варвары Запада, спите и видите, как империя рухнет. Ты хочешь, чтобы я поверила, будто отец или его приближенные предали меня? Это смешно!
Костас медленно положил кинжал на стол. Звякнул металл. Он поднялся, расправляя свои невероятно широкие плечи, и этот простой жест заставил Алейну инстинктивно вжаться в шкуры за спиной. Мужчина подавлял одной своей массой, каждым уверенным движением хищника, чувствующего себя полновластным хозяином территории.
Он подошел к койке неторопливо, остановившись в полушаге от нее. Сверху вниз он окинул девушку цепким, изучающим взглядом. Его внимание задержалось на нежных чертах ее лица: пухлых, слегка прикушенных от волнения губах, аккуратном вздернутом носике и темных волнистых прядях, рассыпавшихся по темно-синему сукну его собственного плаща.
– Твой отец, возможно, и не желал твоей гибели, – произнес Демас, наклоняясь вперед и упираясь ладонью в деревянную стойку кровати прямо над ее головой. Алейна затаила дыхание, ощутив исходящий от него обжигающий жар. – Но хан стар. А власть в Баку — это змеиное гнездо. Скажи мне, Шах кызы, куда направлялся твой кортеж? Официально?
Девушка нахмурилась, упрямо сжав губы. Она не хотела отвечать, но понимала, что молчание выглядит как слабость.
– В долину Аракса, – процедила она. – В нейтральную зону. Для встречи с послами по вопросу демаркации спорных высот. Это была закрытая миссия. О ней знали лишь члены Высшего Дивана.
Костас издал короткий, сухой смешок, лишенный веселья.
– Вот именно. Закрытая миссия. Никакой тяжелой бронетехники, всего трое охранников, узкая горная дорога, где машине не развернуться. И точные координаты, переданные тем, кто сидел в засаде на греко-армянском рубеже.
Он резко выпрямился, подошел к столу, схватил свернутый в трубку лист плотной бумаги и бросил его Алейне на колени.
– Взгляни. Если умеешь читать штабные карты, конечно.
Оскорбленная его пренебрежительным тоном, Алейна сбросила оцепенение и развернула свиток. Это была оперативная карта приграничной зоны, исчерченная синими и красными чернилами. Но ее взгляд сразу приковала пометка на одном из перевалов — дата сегодняшнего дня, время и пометка на древнетюркском наречии, сделанная знакомым, каллиграфическим почерком: «Груз пройдет без артиллерийского прикрытия».
Этот почерк Алейна знала с детства. Двоюродный брат ее отца, визирь Орхан. Человек, который еще неделю назад улыбался ей во дворце и дарил четки из полированного сердолика.
Кровь отлила от ее лица. Фарфоровая кожа стала совсем бледной, а губы задрожали.
– Нет... – выдохнула она, сжимая пальцами край пергамента так, что бумага жалобно хрустнула. – Этого не может быть. Орхан поклялся на Коране в верности роду...
– Твой визирь поклялся в верности тем, кто пообещал ему ханский трон после начала большой бойни, – жестко отрезал Костас. – Если бы твой труп нашли здесь, на территории греческого форпоста, пробитый стрелами, ответственность легла бы на союзные войска Армении и Греции. Твой отец поднял бы всю армию Востока. Началась бы тотальная война, в огне которой визирю было бы легко перехватить власть у обезумевшего от горя старца.
Алейна уронила карту. Ее хрупкие плечи едва заметно задрожали. Все, во что она верила, весь ее мир — роскошный, величественный, казавшийся несокрушимым, — рассыпался в прах под копытами чужих амбиций. Ее предали. Ее послали на убой, как жертвенную овцу, рассчитывая, что ее кровь станет поводом для резни тысяч невинных людей.
Слезы обожгли глаза, но принцесса стиснула зубы, яростно моргнув. Она не заплачет. Только не перед врагом. Только не перед этим холодным зверем.
Костас стоял посреди шатра, наблюдая за бурей, бушевавшей в ее душе. В глубине его темно-синих глаз промелькнуло что-то похожее на уважение. Любая знатная гречанка или армянка на ее месте уже билась бы в истерике, разрывая на себе одежды. Но эта восточная роза держала удар. Ее спина оставалась прямой, а взгляд, полный боли, все еще горел непокорным огнем.
– Зачем ты показываешь мне это? – спросила она, поднимая голову и глядя ему прямо в глаза. Ее голос звенел от напряжения. – Какая тебе выгода спасать дочь врага от ее же семьи? Греция ненавидит империю. Ты лично вырезал наши гарнизоны три года назад при штурме крепости Ван!
Лицо Демаса оставалось непроницаемой маской.
– Война на поле боя — это честное ремесло, принцесса, – произнес он глухо. – Я убиваю солдат, которые держат в руках оружие и знают, на что идут. Но я презираю шакалов, которые бьют в спину собственным детям ради золота и власти. И я не стану плясать под дудку предателей, кем бы они ни были — греками или азербайджанцами.
Он сделал шаг к ней, и его голос опустился до едва слышного, интимного полушепота:
– К тому же... ты пришла сама. В мою палатку. Ко мне. В моих землях закон прост: то, что отдано лесу и найдено охотником, принадлежит охотнику.
– Я тебе не вещь! – вспыхнула Алейна, и краска вновь залила ее щеки. – Я принцесса Алейна Шах кызы! И если ты думаешь, что я смирюсь с ролью твоей пленницы...
Договорить она не успела.
Снаружи, прямо у входа в шатер, раздался резкий, властный окрик часового:
– Стой! Командир Демас приказал никого не впускать до рассвета!
– Пошел вон с дороги, щенок! – ответил хриплый, надменный голос, в котором звенела непривычная для простого офицера заносчивость. – Я старший военный советник генерального штаба! Мне плевать на прихоти вашего Дикого, когда на кону безопасность всего союзного фронта!
Алейна замерла, ее сердце пропустило удар и заколотилось где-то в горле. Голос снаружи принадлежал человеку высокого ранга.
– Генерал Каллис, – одними губами прошептал Костас. Его черты лица мгновенно ожесточились, превращаясь в смертоносную сталь. В глазах вспыхнул дикий, опасный огонь.
Командир среагировал мгновенно. Не теряя ни секунды, он рванулся к постели. Его широкая ладонь схватила Алейну за плечо, с неожиданной мягкостью, но несокрушимой силой толкая ее назад, в самый темный угол шатра, где спальное ложе отделялось от остального пространства тяжелой ширмой из дубленой воловьей кожи.
– Ложись. Под шкуры, к самой стене, – быстро, жестко приказал он, нависая над ней. – Укутайся с головой. И моли своих восточных богов, чтобы ты не издала ни звука. Если Каллис увидит тебя, живой из лагеря ты не выйдешь. Он продаст тебя визирю Орхану до полудня.
– Что?.. – ахнула она, но рука Костаса уже натянула на нее тяжелые, пропахшие дымом волчьи шкуры.
– Молчи, – его дыхание обожгло ее висок. Пальцы грека на мгновение сжались на ее тонком запястье в предостерегающем жесте. – Доверься мне, Шах кызы. Если хочешь жить.
Прежде чем она успела возразить, тяжелый полог шатра с треском распахнулся, впуская внутрь волну ледяного ночного воздуха и резкий свет факелов.
Костас выпрямился, небрежно заслоняя собой проход к постели, и повернулся к вошедшим. Его фигура источала такую колоссальную, первобытную угрозу, что двое офицеров, следовавших за генералом, невольно остановились на пороге, положив руки на рукояти сабель.
В шатер вошел генерал Каллис — грузный пятидесятилетний мужчина в расшитом золотыми позументами греческом парадном мундире, поверх которого была наброшена дорогая соболья шуба. Рядом с ним стоял худощавый офицер в форме армянской союзной гвардии — полковник с узким, ястребиным лицом и цепким взглядом.
– Демас! – рявкнул генерал, смерив Костаса недовольным взглядом с ног до головы. – Твои караульные совсем потеряли берега! Они посмели обнажить клинки перед верховным командованием!
Костас даже не шелохнулся. Он стоял, скрестив руки на груди, возвышаясь над тучным генералом почти на голову. Его светлые волосы блестели в свете ламп, а синие глаза сузились, превратившись в две ледяные щели.
– Мои часовые выполняли мой прямой приказ, генерал, – ледяным тоном ответил Демас. В его голосе не было и намека на воинское почтение. – А вот вы нарушили устав передовой линии. Вторжение в жилище полевого командира посреди ночи карается трибуналом. Или вы забыли законы военного времени, просиживая штаны в штабных салонах Афин?
Лицо Каллиса побагровело от ярости. Он сделал шаг вперед, потрясая перчаткой:
– Не забывайся, капитан! Твои былые заслуги перед королем не дают тебе права хамить старшим по званию! Мы получили новые данные от армянских разведчиков.
Генерал кивнул на стоявшего рядом офицера. Тот шагнул вперед, с легким поклоном заговорив на гортанном наречии:
– Следы у расстрелянной машины хана не оставляют сомнений. Девчонка побежала не на восток, а в сторону нашего ущелья. Дозорные четвертого сектора клянутся, что видели тень женщины у старой границы. И следы вели прямо к расположению твоей роты, Демас.
Под тяжелыми шкурами Алейна перестала дышать. Ее пальцы судорожно вцепились в шерстяную ткань мундира Костаса, оставшегося на ней. Каждое слово отдавалось гулким ударом в висках. Они знали. Они шли по ее следу.
Костас медленно, демонстративно перевел взгляд на армянского полковника. Его взгляд был настолько тяжелым и немигающим, что союзный офицер невольно отвел глаза.
– Ваши дозорные пьяны или слепы от горного тумана, полковник, – произнес Дикий с убийственным спокойствием. – Если бы ханская девчонка подошла к моему сектору, ее бы сняли снайперы на дальних подступах.
– А может, ты нашел ее раньше других? – с ядовитым прищуром бросил Каллис, делая шаг вглубь шатра и оглядываясь по сторонам. Его взгляд скользнул по разложенным на столе картам, по второй чарке с вином, стоявшей возле кувшина. – Может, наш доблестный «герой» решил приберечь столь ценный трофей для личных целей? Хан отдаст за свою единственную дочь золотой запас трех провинций. А если она окажется испорчена до официальной передачи дипломатам, союз с Арменией окажется под угрозой!
Атмосфера в шатре сгустилась до предела. Воздух словно наэлектризовался перед ударом молнии.
Костас опустил руки. Его пальцы мягко, без малейшей спешки опустились на рукоять висевшего на поясе короткого пехотного меча. Раздался едва слышный металлический щелчок — клинок вышел из ножен всего на дюйм.
– Ты обвиняешь меня в измене, Каллис? – спросил Демас.
Его голос стал пугающе тихим, но в нем зазвенела такая нечеловеческая, первобытная мощь, что генерал инстинктивно отшатнулся на полшага назад, а двое офицеров у входа побледнели.
– Я командую этим авангардом по личному указу короля, – продолжал Костас, медленно наступая на генерала. – Мои люди держат этот хребет своей кровью, пока ты торгуешь влиянием. Если ты хочешь обыскать мой шатер — доставай меч, старик. Доставай его прямо сейчас. Потому что это единственный способ перешагнуть через мой порог.
– Ты... ты безумец! – заикаясь от клокочущей злобы и внезапного животного страха, прошипел Каллис. Он знал репутацию Демаса. Знал, что Дикий не блефует. Этот светловолосый зверь мог перерезать глотки всем четверым прямо здесь, и ни один военный суд не посмел бы его казнить — армия боготворила своего командира и пошла бы за ним на бунт против самой короны.
– Убирайся, – процедил Костас, и в его синих глазах сверкнула безжалостная тьма. – Забирай своих ищеек и проваливай в штаб. Если до рассвета хоть один твой человек приблизится к моим позициям, я прикажу стрелять без предупреждения. Свободен, генерал.
Каллис тяжело дышал, его челюсти сжались так, что заскрипели зубы. Он бросил быстрый, полный ненависти взгляд на занавешенную ширмой постель в углу, но рискнуть жизнью не посмел.
– Мы вернемся к этому разговору при свете дня, Демас, – выплюнул генерал, резко разворачиваясь на каблуках. – И король узнает о твоем неповиновении!
– Обязательно передай его величеству мой пламенный привет, – с издевкой бросил ему в спину Костас.
Офицеры поспешно выскользнули наружу. Тяжелый брезентовый полог шатра с шумом опустился, отсекая холодный ветер. Шаги и приглушенная ругань генерала постепенно растворились в шуме лагеря.
Наступила звенящая, давящая тишина.
Костас стоял неподвижно еще около минуты, прислушиваясь к звукам ночи. Затем он шумно выдохнул, задвинул меч обратно в ножны с глухим щелчком и повернулся к постели.
Шаги его были неслышными. Подойдя к ширме, он резким движением откинул волчьи шкуры.
Алейна лежала, свернувшись калачиком, тяжело и прерывисто дыша. Ее темные волосы разметались по подушке, щеки горели лихорадочным румянцем, а огромные шоколадные глаза смотрели на него снизу вверх со смесью ужаса и дикого, ошеломленного восторга.
Она видела все сквозь щели ширмы. Видела, как этот человек, стоявший перед ней в расстегнутой на груди рубахе, в одиночку поставил на колени генерала собственной армии ради того, чтобы защитить ее. Дочь врага.
– Они ушли, – хрипло произнес Костас, протягивая к ней руку, чтобы помочь подняться.
Но вместо того чтобы принять его помощь, Алейна стремительно вывернулась. Ее рука, скрывавшаяся под складками плаща, метнулась вперед.
В неверном свете лампы сверкнуло лезвие.
Тот самый кинжал, который Демас оставил на столе, когда пошел встречать генерала. Девушка умудрилась незаметно стянуть его со столешницы в тот короткий миг, когда он толкал ее за ширму.
Острие клинка уперлось прямо в широкую грудь Костаса, прямо напротив его бешено бьющегося сердца, едва не пробивая тонкую льняную ткань рубахи.
Костас замер. Он даже не попытался отпрянуть или перехватить ее руку.
На его губах медленно, неотвратимо расцвела хищная, опасная полуулыбка, от которой у принцессы перехватило дыхание. В его глазах не было ни страха, ни гнева — лишь чистый, первобытный азарт охотника, чья добыча неожиданно оскалила клыки.
– Какая дерзкая птица, – прошептал он, и его голос вибрировал от низкого, хриплого смеха. – Я только что спас тебе жизнь, Шах кызы. А ты целишься мне в грудь моим же собственным оружием?
– Ты не спас меня! – яростно выдохнула Алейна, поднимаясь на колени прямо на постели, чтобы быть на одном уровне с его лицом. Ее руки слегка дрожали, но кончик кинжала оставался неподвижен. – Ты просто не захотел делиться добычей! Ты назвал меня своей собственностью! Своим трофеем! Я для тебя — лишь повод доказать генералам свою власть!
Костас сделал шаг вперед — намеренно, сам насаживаясь на острие. Тонкая сталь проколола ткань рубахи, и на белом льне выступила крошечная, рубиновая капля крови.
Алейна испуганно вздрогнула, но он даже глазом не моргнул.
– Если собираешься ударить — бей, принцесса, – его голос стал глухим, интимным, гипнотизирующим. Он склонился к ней так близко, что его дыхание обожгло ее приоткрытые губы. – Бей прямо сейчас. Загони сталь до самой рукояти. Потому что если ты этого не сделаешь... через пару часов наступит рассвет. И тогда обратного пути не будет.
– Что... что ты собираешься делать на рассвете? – прошептала она, чувствуя, как ее решимость тает под этим всепоглощающим, темным взглядом синих глаз. Запах его кожи, смешанный с каплей свежей крови и ароматом диких трав, дурманил разум.
Костас медленно поднял руку. Его сильные, мозолистые пальцы легли поверх ее тонких девичьих пальцев, сжимавших рукоять клинка. Но вместо того чтобы вырвать оружие, он лишь крепче прижал ее руку к своей груди, заставляя Алейну почувствовать бешеный, мощный ритм его сердца.
– На рассвете Каллис поднимет штаб, – тихо, но веско произнес Дикий. – Он попытается окружить этот шатер. Но нас здесь уже не будет. Мы уйдем в горы. Вдвоем. Через тайные перевалы, которые знаю только я.
Алейна затаила дыхание, глядя на него снизу вверх:
– Куда? В твои земли?
– В твои, – ошеломил ее ответом грек.
Его пальцы плавно скользнули с ее руки на кинжал, легко и беспрепятственно забирая оружие из ее ослабевшей хватки. Он отбросил клинок в сторону — тот с глухим стуком вонзился в деревянную ножку кровати.
Затем его ладонь легла на ее шею, притягивая ее лицо ближе. Его большой палец властно, но с неожиданной нежностью провел по нижней пухлой губе Алейны, заставив девушку судорожно вздохнуть.
– Мы пойдем в Баку, моя дикая роза, – прошептал Костас, и в его голосе прозвучала клятва, которую не посмел бы нарушить ни один бог. – Ты хотела мести за своих людей? Ты хотела справедливости? Я верну тебя твоему отцу. Но не как беззащитную жертву. А во главе моего отряда. Мы вырвем сердце твоему визирю прямо на ступенях ханского дворца.
– А взамен? – еле слышно спросила она, не в силах оторвать взгляд от его губ, находившихся в считанных миллиметрах от ее собственных. – Что ты потребуешь взамен от меня и моего отца?
Костас усмехнулся — медленно, жадно, открыто признавая свою победу над ее бунтующим сердцем.
– Хан отдаст мне мирный договор, который прекратит эту бессмысленную войну на наших границах, – произнес он, и его пальцы запутались в ее темных шелковистых локонах, запрокидывая ее голову назад. – А ты... ты останешься со мной. Не как заложница. И не как трофей. Ты станешь женщиной Дикого. По собственной воле.
– Я никогда... – попыталась возразить Алейна, но слова застряли у нее в горле, когда он наклонился еще ближе.
– Ты уже моя, Алейна Шах кызы, – прошептал грек ей в самые губы. – Ты поняла это в ту секунду, когда не смогла нажать на клинок.
За стенами шатра предрассветный ветер срывал первые хлопья мокрого снега с горных вершин. Мир катился в бездну большой войны, империи плели сети заговоров, но здесь, в полумраке военного шатра, восточная принцесса и непобедимый воин Запада уже заключили свой первый, нерушимый союз на крови и стали.