Принцесса Дикого
В тисках зверя
Слова Костаса обожгли слух, словно раскаленный свинец, и в ту же секунду оцепенение, сковавшее Алейну, взорвалось отчаянным, яростным бунтом. Гордость ханской дочери, взращенная в золотых чертогах восточной империи, не могла смириться с чужой властью.
– Пусти! Не смей прикасаться ко мне! – задыхаясь, вскрикнула она.
Алейна резко вывернулась, попытавшись ударить его локтем под ребра. Но удар пришелся в твердые, словно кованые латы, мышцы. Костас даже не качнулся. Разъяренная собственной беспомощностью, принцесса забилась в его руках, как пойманная в силки дикая птица. Она брыкалась, царапала ногтями его затянутые в кожу предплечья, каблуками топтала тяжелые армейские берцы командира, стараясь причинить хоть какую-то боль, вырвать хотя бы сантиметр свободы.
Но ловушка лишь захлопнулась глубже.
Костас перехватил ее запястья одной рукой, легко сведя их за ее спиной, а второй намертво прижал хрупкое тело девушки к своей груди. Его хватка была безжалостной, несокрушимой, выбивающей весь воздух из легких.
– Тише, – глухо рыкнул он прямо в ее ухо.
Алейна не слушала. Она упрямо мотнула головой, ее волнистые шоколадные пряди разметались, коснувшись его подбородка, и с ее пухлых губ уже готов был сорваться истошный крик, способный поднять на ноги весь лагерь.
Она открыла рот, но тяжелая, шершавая ладонь офицера мгновенно запечатала ее губы.
Костас резко развернул ее к себе лицом, с силой впечатав спиной в массивный деревянный стол, заваленный картами. Карты хрустнули, бронзовый чертежный циркуль со звоном покатился по доскам, но Дикий не обратил на это внимания. Он навис над ней всем своим огромным, мощным телом, перекрывая свет керосиновой лампы и отрезая любые пути к отступлению. Его темно-синие глаза потемнели до черноты, превратившись в два ледяных омута, в которых читалась неприкрытая, первобытная опасность.
– Заткнись, – произнес он негромко, но в этом низком шепоте было столько смертоносной тяжести, что по коже Алейны пробежал мороз. – Или ты думаешь, что твоя корона спасет тебя за пределами этой палатки?
Алейна шумно задышала через нос, ее темно-карие глаза расширились от гнева и затапливающего нутро ужаса. Она попыталась укусить его пальцы, закрывавшие ей рот, но Костас лишь сильнее надавил на ее скулы, заставляя девушку замереть.
– Ты хоть понимаешь, где находишься, маленькая дура? – его лицо приблизилось так близко, что она ощутила терпкий запах табака и морозного ветра, исходивший от его кожи. – Здесь две тысячи греческих солдат. Мужчин, которые не видели женщин полгода. Мужчин, чьих братьев и сыновей убивали войска твоего отца. Если они услышат крик, если они увидят восточную принцессу в лагере союзников Армении…
Он сделал короткую паузу, давая смыслу слов проникнуть в ее сознание.
– Тебя разорвут на куски раньше, чем наступит рассвет. Твое благородное происхождение станет твоим проклятием. Они пустят тебя по кругу у каждого костра, и поверь мне, ханская дочь… – Костас криво, жестоко усмехнулся, и эта усмешка заставила сердце Алейны сжаться в ледяной комок. – Даже я не стану тебя защищать. Я просто отойду в сторону и позволю им взять свое. Ты этого хочешь?
Холод проник глубоко под кожу, вытесняя дерзость. Алейна замерла. Картина, нарисованная его безжалостными словами, была слишком реалистичной. Она знала законы войны. Знала, как жестоки солдаты к врагам, особенно к тем, кто принадлежал к правящей династии ненавистной империи.
Заметив, как в ее огромных глазах бунт сменился леденящим страхом, Костас медленно, дюйм за дюймом, убрал ладонь от ее рта.
Алейна не закричала. Она лишь прерывисто, судорожно вдохнула, не сводя с него взгляда. Ее пухлые губы мелко дрожали, но подбородок она все еще пыталась держать высоко.
– Кто перебил мою охрану? – хрипло, едва слышно спросила она на греческом. – Это были твои люди?
– Если бы это были мои стрелки, ты бы уже лежала в канаве с пробитой стрелой шеей, – сухо отрезал Костас, отступая на шаг назад и наконец давая ей иллюзию личного пространства. – Мои бойцы не оставляют свидетелей. Тебя кто-то выгнал на эту дорогу намеренно. Твои же соотечественники, скорее всего. В вашей империи пауки всегда жрут друг друга в спину.
Он окинул ее фигуру оценивающим, тяжелым взглядом. Ее роскошное бордовое платье было испачкано землей и местами разорвано колючими кустами, тонкие плечи мелко подрагивали от холода, царившего даже в прогретом шатре. Фарфоровое, ангельски красивое лицо выглядело бледным, но в чертах читалась порода, которую невозможно было скрыть грязью и страхом.
Костас подошел к сундуку в углу палатки, вытащил тяжелую шерстяную шинель темного сукна и небрежно бросил ей в руки.
– Надень. Заболеешь – станешь обузой.
Ткань пахла порохом, железом и им самим – резким, мужским, хищным запахом. Алейна хотела было швырнуть подачку обратно в лицо греку, но тело предательски забила дрожь. Скрепя сердце, она закуталась в огромное одеяние, утонув в его тяжелых складках.
– Что ты со мной сделаешь? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твердо, по-королевски. – Потребуешь выкуп у отца? Обменяешь на пленных?
Костас подошел к жаровне, вороша тлеющие угли железным прутом. Языки пламени озарили его резкие, хищные скулы и светлые волосы, отчего он стал похож на античного бога войны, сошедшего с древних фресок, но лишенного всякого милосердия.
– Пока не решил, – отозвался он равнодушно, даже не повернув головы. – До рассвета ты останешься здесь. А утром я решу, стоишь ли ты дипломатического торга или проще перерезать тебе горло и сбросить в ущелье, чтобы не привлекать лишнего внимания к моим позициям.
Алейна сжала ткань шинели побелевшими пальцами. Он не блефовал. В этом человеке не было ни капли сострадания. Его не зря прозвали Диким – в нем жила первобытная, темная сила, не признающая полутонов.
– Спи, – бросил он через плечо, кивнув на узкий, продавленный кожаный диванчик, стоявший у дальней брезентовой стены шатра. – Другой постели для тебя нет.
– А ты? – сорвалось с ее губ раньше, чем она успела прикусить язык.
Костас бросил прут, и тот с глухим стуком упал на камни. Офицер медленно обернулся, его темные сапфировые глаза скользнули по ее лицу.
– Боишься, что я лягу рядом? – в его голосе промелькнула ядовитая насмешка. – Успокойся, принцесса. Сегодня ночью я сыт.
Он бросил на утоптанный земляной пол перед входом толстую волчью шкуру, снял тяжелую портупею с ножами и опустился на нее, прислонившись спиной к опорному деревянному столбу. Положив заряженный карабин прямо на колени, Костас скрестил мощные руки на груди и закрыл глаза.
Алейна медленно, стараясь не издавать ни звука, добралась до дивана и села на жесткий край. Каждая мышца ее тела была натянута, как струна на ханском сазе. Она поджала ноги, укутавшись в чужую шинель, и замерла, вглядываясь в неподвижную фигуру грека.
Минуты текли мучительно долго, превращаясь в часы.
В лагере постепенно стихали звуки. Реже бряцало оружие, смолкли грубые мужские голоса у дальних костров, лишь изредка доносился глухой оклик часовых, сменявших посты на внешнем валу, да свистел в кронах сосен холодный ночной ветер.
В шатре стало темнее. Угли в жаровне подернулись серым пеплом, отдавая последнее, слабое тепло.
Костас не шевелился. Его голова слегка склонилась к плечу, широкая грудь мерно, глубоко вздымалась и опускалась. Казалось, он погрузился в тяжелый, непробудный сон солдата, привыкшего спать урывками между кровавыми схватками.
Сердце Алейны забилось чаще.
«Он спит. Всевышний, он действительно уснул…»
Оставаться здесь до утра означало подписать себе приговор. Когда взойдет солнце, лагерь оживет, офицеры придут с докладами, и тайна ее присутствия вскроется. Костас мог решить ее судьбу одним движением руки, и она не собиралась ждать, когда этот жестокий зверь решит ее казнить или использовать как вещь в политической игре против ее отца.
Она должна бежать.
Лес был опасен, но лес давал шанс. Если она выйдет на южный склон, к рассвету сможет добраться до пограничного поста империи.
Алейна осторожно, едва дыша, опустила ноги на землю. Кожа дивана жалобно скрипнула, и девушка замерла на целую минуту, боясь поднять глаза на спящего воина.
Костас не шелохнулся. Его дыхание оставалось ровным и глубоким.
Принцесса сбросила тяжелую шинель, оставшись в разорванном бордовом платье. Она аккуратно подобрала длинный подол, зажав его в кулаке, чтобы ткань не шуршала по земле. Ступая босыми пальцами по холодному грунту – туфли она благоразумно оставила, чтобы не цокать каблуками, – Алейна двинулась вперед.
Каждый шаг казался вечностью. Тень от тлеющей жаровни плясала по брезентовым стенам. До выхода оставалось всего три метра. Два. Один.
Она обогнула лежащего на шкуре мужчину по широкой дуге, даже не глядя в его сторону, лишь бы не встретиться взглядом с его закрытыми глазами.
Вот он – полог палатки. Щель между тяжелыми кусками парусины, сквозь которую пробивался сизый, морозный свет ночи.
Ее пальцы коснулись грубой ткани. Сердце готово было выпрыгнуть из груди от сумасшедшей смеси паники и торжества. Она смогла. Она почти на свободе!
Алейна юркнула в щель, выскользнув наружу.
Холодный горный воздух хлестнул по лицу, обжигая легкие. Вокруг вздымались силуэты спящих палаток, часовые на вышках стояли спиной к штабному сектору. Свобода была так близко – всего в паре десятков метров начиналась темная спасительная стена леса.
Она сделала один быстрый, отчаянный шаг в тень. Второй.
И тут железная, непреодолимая сила обрушилась на нее сзади, словно удар молнии.
Тяжелая рука поперек груди смела ее, лишая опоры. Алейна даже не успела вскрикнуть – другая широкая ладонь намертво зажала ей рот, глуша готовый сорваться вопль. Земля ушла из-под ног, мир кувыркнулся, и в следующую секунду ее стремительно, без малейших усилий заволокли обратно в полумрак шатра.
Полог захлопнулся.
– Куда-то спешишь, Ваше Высочество? – раздался у самого ее виска ледяной, насмешливый голос, в котором не было ни капли сонной хрипоты.
Костас не спал. Он не спал ни единой секунды. Хищник лишь ждал, когда глупая добыча сделает свой неверный шаг.
Алейна забилась, захлебываясь слезами бессилия и ярости, но он не стал церемониться. Костас резко развернул ее, подхватил под бедра и швырнул прямо на кожаный диван. Девушка глухо охнула, упав на жесткие подушки, попыталась тут же вскочить, но было слишком поздно.
Огромная тень заслонила слабый свет.
Костас навалился на нее сверху всем своим весом, вдавливая хрупкое тело принцессы в продавленную кожу.
– Пусти! Не трогай меня, чудовище! – в отчаянии закричала она, колотя кулаками по его каменным плечам и груди.
– Я предупреждал тебя по-хорошему, – процедил он сквозь зубы.
Его тяжелое бедро перекрыло ее ноги, начисто лишая ее возможности брыкаться. Одной рукой он сгреб оба ее запястья и с силой прижал их к подушке над ее головой, а второй рукой жестко зафиксировал ее подбородок, вынуждая смотреть прямо в свои пылающие опасным огнем глаза.
Его тело было раскаленным, подавляющим, тяжелым. Алейна оказалась погребена под ним, расплющенная этой невероятной мощью. Каждый вздох давался ей с трудом – его широкая грудь давила на ее ребра, не оставляя пространства для маневра. Ее тонкая талия, нежные бедра – все было зажато в тисках его мускулов.
– Думала, я уснул? – Костас медленно склонил голову, его дыхание опалило ее влажные от выступивших слез щеки. – Военные на войне не спят, маленькая княжна. Они ждут, когда враг проявит свою глупость.
– Я ненавижу тебя… – прошептала Алейна, и слезинка сорвалась с ее длинных густых ресниц, скатившись по фарфоровой коже. Ее пухлые губы дрожали, но в темно-карих глазах все еще горел уголек непокорности. – Ненавижу!
Костас посмотрел на эту слезинку. На мгновение в его жестких чертах промелькнуло нечто темное, нечитаемое – смесь первобытного удовлетворения и собственнического инстинкта, пробудившегося против его воли. Он медленно наклонился еще ближе, стирая влажную дорожку большим пальцем свободной руки. Его прикосновение было грубым, шершавым, но пугающе неторопливым.
– Ненавидь сколько угодно, – тихо сказал он, и вибрация его голоса отозвалась в ее собственном теле. – Но теперь ты не сделаешь без моего разрешения ни шага. Ты хотела мягкую постель, принцесса? Ты ее получила.
Он не встал. Не отодвинулся ни на миллиметр.
Вместо этого Костас устроился прямо на ней, чуть сместив вес, чтобы окончательно не сломать ее хрупкие кости, но оставив достаточную тяжесть, превращающую диван в непреодолимую ловушку. Он завел одну свою ногу между ее бедер, припечатывая к дивану, а свободной рукой крепко, по-хозяйски обвил ее тонкую талию, прижимая девушку к себе так плотно, что сквозь ткань платья она чувствовала бешеный ритм его сердца.
– Спи, – приказал он, уткнувшись подбородком в макушку ее темных шелковистых волос. – Еще одна попытка сбежать, и я свяжу тебя армейским тросом. А теперь не двигайся.
Алейна судорожно всхлипнула, попытавшись дернуть связанные запястья, но его железные пальцы даже не ослабили хватку над ее головой.
Она была в капкане. В живом, дышащем капкане из мускулов, стали и чужой, несокрушимой воли. За ее спиной и над ней был враг ее народа – мужчина, чье имя внушало страх целым армиям. Но хуже всего было то, что от его обжигающего жара холод отступил, а леденящий ужас медленно сменялся странным, щемящим и еще более пугающим предчувствием: этот Дикий грек действительно больше никогда ее не отпустит.