Принцесса Дикого
Печать неприкосновенности
Тишина в командирском шатре была обманчивой, густой и давящей, точно воздух перед сокрушительной грозой.
Алейна боролась до последнего вздоха. Она упрямо стискивала зубы, отворачивала лицо от его горячего дыхания, пыталась выдернуть онемевшие запястья из железного захвата, но тело, измученное пережитым ужасом, холодом горного перевала и бешеным приливом адреналина, в конце концов предало свою хозяйку. Дрожь, сотрясавшая хрупкие плечи, постепенно утихла. Мышцы обмякли. Веки, отяжелевшие от соленых слез и смертельной усталости, сомкнулись против ее воли.
Монолитное тепло мужчины, придавившего ее к дивану, действовало подобно тяжелому дурману. Окруженная его пугающей мощью, она перестала мерзнуть. Пульс замедлил свой бешеный бег, дыхание выровнялось, став тихим и глубоким. Ханская дочь заснула – беззащитная, сломленная сном прямо в тисках своего смертельного врага. Ее темные шоколадные локоны разметались по грубой коже подушки, а голова невольно склонилась, уткнувшись носом в изгиб его широкой, твердой шеи.
Но Дикий не спал.
Он не сомкнул глаз ни на секунду.
Сон был роскошью, которой Костас Демас пренебрегал годами, но сейчас дело было вовсе не в военной выучке. Он просто физически не мог оторвать от нее взгляда.
Лицо офицера оставалось неподвижным, чеканным и холодным, словно высеченным из мрамора, но в глубине темно-синих глаз бушевало странное, незнакомое ему пламя. Костас медленно, боясь потревожить чуткий сон пленницы, ослабил захват на ее запястьях. Ее тонкие пальчики безвольно соскользнули на его мундир, бессознательно вцепившись в грубую ткань у ворота.
Костас замер, вслушиваясь в ее мерное дыхание.
Она казалась невероятной. В этом убогом походном шатре, пропахшем гарью, оружейным маслом и застарелой кровью, восточная принцесса выглядела чудом, заблудившимся среди грязи войны. Ее кожа была чистейшим фарфором, на котором тусклый свет углей рисовал мягкие золотистые тени. Длинные, густые ресницы подрагивали во сне, отбрасывая тонкие тени на скулы, а припухшие, нежные губы были чуть приоткрыты. В ней не было ни капли той грубой, закаленной ярости, к которой привык Костас на поле боя. Она была хрупкой. Настолько хрупкой, что одно неосторожное движение его огромных ладоней могло переломить эту тонкую талию пополам.
Осторожно, кончиками огрубевших от оружия пальцев, Костас коснулся темного завитка ее волос. Шелк. Настоящий восточный шелк, хранящий едва уловимый запах жасмина и далеких дворцовых садов. Мужчина нахмурился, чувствуя, как внутри ворочается глухое, собственническое чувство. Он смотрел на нее не как на трофей и даже не как на врага.
Он смотрел на нее как на святыню, осквернить которую жаждал весь мир, но право владеть которой принадлежало теперь только ему.
Хищник внутри него оскалился, запечатывая это знание в крови: она в его логове. И отсюда выхода нет.
* * *
Рассвет ворвался в шатер сизым, колючим холодом.
Алейна очнулась от резкого свиста горного ветра, задувавшего под полог, и мгновенно распахнула глаза. Тело ныло от неудобной позы, но главное – рядом никого не было. Пустота обожгла холодом. Принцесса резко села на диване, судорожно подтянув колени к груди и озираясь по сторонам.
В шатре стоял полумрак, но у входа, спиной к ней, возвышалась знакомая широкая фигура. Костас был уже в полной боевой выкладке: застегнутый на все пуговицы форменный китель, портупея с тяжелым армейским клинком, начищенные до блеска берцы.
Снаружи послышались торопливые шаги, и звонкий, взволнованный голос адъютанта прорезал утреннюю тишину:
– Господин полковник! Срочный пакет из ставки верховного командования!
Костас резко шагнул к выходу, приоткрыв брезент ровно настолько, чтобы протиснуть ладонь, и забрал запечатанный сургучом конверт, не позволив солдату даже мельком заглянуть внутрь.
– Свободен. Усилить караулы у северного хребта, – коротко бросил Дикий и запечатал полог.
Алейна затаила дыхание, наблюдая, как он вскрыл бумагу широким охотничьим ножом. Его суровое лицо стало еще жестче, челюсти сжались так, что обозначились острые желваки. Синие глаза быстро пробежали по строчкам приказа.
– Проклятье, – глухо процедил он сквозь зубы.
– Что там? – не удержалась Алейна, и ее голос, осипший со сна, прозвучал неожиданно тонко.
Костас медленно поднял голову. В его взгляде читалась ледяная собранность боевого командира.
– Твоя разбитая повозка. Горный патруль наткнулся на нее час назад. Три трупа ханских гвардейцев, пробитые колеса, следы засады. Весь штаб стоит на ушах. Генералы уверены, что на границе действуют диверсионные группы вашей империи, готовящие прорыв.
Сердце Алейны пропустило удар.
– Они… они ищут меня?
– Они ищут врагов, – отрезал Костас, комкая депешу в кулаке и бросая ее в остывшую жаровню. – Верховный отдал личный приказ: мне поручено возглавить дознание и прочесать квадрат до последнего куста. Через полчаса здесь будет комиссия из ставки. Они перевернут лагерь вверх дном, проверяя боеготовность полка.
Алейна похолодела. Если в шатер войдут офицеры генерального штаба, ее песенка спета. Ее казнят на месте или увезут в казематы столицы, как ценнейшую пленницу королевства.
– Значит, я должна уйти, – она вскочила на ноги, забыв о боли в затекших мышцах, и попыталась оправить изорванное бордовое платье. – Отпусти меня в лес. Я не стану выдавать твой лагерь, клянусь честью рода!
Костас издал низкий, гортанный смешок, в котором не было ни капли веселья. Он сделал два широких шага, сокращая расстояние между ними, и навис над ней, заставляя девушку отступить обратно к дивану.
– В лес? Чтобы тебя сняли мои же снайперы через сотню метров? Или чтобы тебя разорвали волки? Ты останешься здесь, принцесса. Рядом со мной.
– Но ты сам сказал, что сюда идут командиры! Они увидят меня! Посмотрят на это платье, на мое лицо и…
– Они увидят только то, что я позволю им увидеть.
Костас повернулся к массивному деревянному сундуку, стоявшему в глубине шатра, рывком распахнул крышку и вытащил оттуда аккуратно сложенный сверток из плотной ткани. Без лишних церемоний он швырнул его прямо в грудь Алейне.
– Надевай. Живо.
Девушка поймала сверток и растерянно развернула его. Ткань оказалась грубым, небеленым хлопком. Это было длинное, глухое платье в пол, простого прямого кроя, с глухим воротом под самое горло и длинными узкими рукавами. На левом плече темнела вышитая эмблема военно-полевого госпиталя. Форма полевой медсестры.
Алейна брезгливо скривилась, ее темно-карие глаза вспыхнули спесью и яростью.
– Что это за тряпка? Я – дочь великого хана! В моих жилах течет кровь правителей востока! Я не стану носить лохмотья греческих служанок!
Она с силой швырнула платье ему под ноги.
В ту же секунду воздух в палатке словно сгустился. Лицо Костаса потемнело. Он не стал повышать голос, но шаг, который он сделал к ней, заставил Алейну инстинктивно вжать голову в плечи.
Мужчина наклонился, поднял одежду одной рукой, а второй резко, без предупреждения, схватил принцессу за ворот ее бордового платья. Ткань жалобно затрещала под его пальцами.
– Послушай меня очень внимательно, ханская кровь, – заговорил он тихо, раздельно, впечатывая каждое слово прямо ей в лицо. – Твоя гордость сейчас стоит дешевле пули, которая разнесет твою красивую голову, если офицеры ставки опознают в тебе азербайджанку. Они не станут слушать сказки о твоем величии. Они повесят тебя на ближайшей сосне как шпионку. Ты наденешь это платье. Прямо сейчас. Сама или с моей помощью – выбирай.
Его темно-синие глаза полыхнули такой неподдельной, дикой угрозой, что Алейна поняла: он действительно разденет ее силой. Он не остановится ни перед чем.
– И кем же я буду в этих лохмотьях? – прошипела она, задыхаясь от унижения и сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Твоей прислугой?
– Моей личной медсестрой, – жестко отчеканил Костас, отпуская ее ворот. – Девушкой из приграничного армянского поселения, разоренного войной. Сиротой, которую я подобрал и приставил к штабу для перевязок и помощи раненым.
Алейна замерла, пораженная его циничной, безупречной ложью. Армения была союзницей Греции. Ее народ имел похожие смуглые черты, темные глаза и густые волосы – для греческих офицеров, не знавших тонкостей восточных диалектов, эта легенда была идеальной броней.
– Ты сумасшедший… – прошептала она. – Если кто-то заставит меня лечить солдат, они сразу поймут, что я никогда не держала в руках бинтов!
– Никто не посмеет заставить тебя делать хоть что-то, – Костас сделал шаг назад, скрестив руки на груди. В его взгляде мелькнуло властное, непререкаемое превосходство. – В этом лагере ты подчиняешься только мне. Ты не отойдешь от меня ни на шаг. Если кто-то из солдат, офицеров или генералов посмеет попросить у тебя помощи, заговорить с тобой или коснуться края твоей юбки – я лично спущу с него шкуру. Для всего полка ты станешь запретом. Прикасаться к тебе будет означать смерть. Ты поняла меня?
Слова повисли в воздухе тяжелым золотым ошейником. Он не просто прятал ее – он метил ее своей собственностью перед лицом всей своей армии.
Алейна тяжело, прерывисто дышала, глядя на белое одеяние в своих руках. Ярость душила ее, требуя плюнуть ему под ноги и гордо встретить любую казнь, но холодный рассудок ханской дочери, с детства обученной выживать среди интриг, взял верх.
Это платье было унижением. Но оно же было ее единственным шансом. Если она останется жива, если сможет выйти из этого проклятого шатра и изучить лагерь, она найдет брешь в охране. Она найдет способ сбежать.
– Отвернись, – холодно бросила она, вскинув подбородок.
Костас хмыкнул, но спорить не стал. Он развернулся к ней спиной, небрежно опершись рукой о деревянный столб и уставившись в полог шатра.
– У тебя две минуты, принцесса. Комиссия уже въезжает в нижние ворота.
Дрожащими от гнева пальцами Алейна расстегнула пуговицы своего испорченного бордового платья. Шелк соскользнул к ее ногам, оставив девушку в тонкой нательной сорочке. Утренний мороз тут же укусил обнаженные плечи. Торопливо натянув через голову белое платье медсестры, она запуталась в непривычно просторных складках, но быстро справилась с завязками на поясе.
Ткань была грубой, жесткой, пахнущей вываркой и сушеными травами, но она полностью скрывала изящные изгибы ее тела, оставляя на виду лишь бледную шею и тонкие запястья.
– Я готова, – сдавленно произнесла она.
Костас медленно обернулся.
На долю секунды его взгляд замер, и в сапфировых глазах офицера промелькнуло неприкрытое, глубокое потрясение.
Белое монашеское платье не спрятало ее красоту – оно сделало ее ослепительной. Контраст между девственной белизной грубой ткани и ее темными, волнистыми шоколадными локонами, между невинным одеянием сестры милосердия и дерзким, пылающим ненавистью взглядом восточной принцессы был почти гипнотическим. Она выглядела как падший ангел, закованный в одежды праведника.
Костас медленно подошел к ней. Алейна хотела отшатнуться, но усилием воли заставила себя стоять на месте, гордо расправив узкие плечи.
– Неплохо, – его голос прозвучал глуше, чем обычно.
Мужчина поднял руку и грубоватым, но точным движением заправил выбившуюся волнистую прядь ей за ухо. Его пальцы обожгли холодную кожу, задержавшись на виске чуть дольше положенного.
– Помни правила игры, маленькая беглянка, – тихо произнес он, наклонившись к ее лицу. – Глаза в пол. Говоришь только на греческом и только тогда, когда я прикажу. Одно лишнее слово на твоем наречии, один неверный жест – и я сниму с тебя это белое платье прямо перед строем и отдам тебя тем, кто с радостью проверит подлинность твоей ханской крови.
Алейна сжала челюсти, ее темно-карие глаза метнули снопы искр.
– Ты чудовище, Костас Демас.
– Я воин, принцесса, – криво усмехнулся он, отступая к выходу и распахивая тяжелый брезент. Снаружи уже слышался конский топот и громкие команды дежурного офицера. – А на войне побеждают только чудовища. Иди за мной. И держись так близко, чтобы я чувствовал твое дыхание.
Алейна глубоко вздохнула, подобрала подол чужого белого платья и шагнула навстречу утреннему свету, в самое пекло вражеского стана.