Принцесса Дикого
Волчья милость
Всю ночь в командирском шатре не гасла тусклая керосиновая лампа. Ее желтоватый, дрожащий свет выхватывал из полумрака узкую кровать и неподвижный силуэт мужчины, сидевшего рядом на перевернутом деревянном ящике из-под патронов.
Костас Демас не сомкнул глаз. Ни на минуту.
Его локти упирались в колени, тяжелые ладони были сцеплены в замок, а взгляд темно-синих глаз неотрывно следил за каждым движением спящей девушки. После того как ледяная вода сбила удушающий жар, Алейна провалилась в глубокий, целительный сон без сновидений. Кошмары отступили, забрав с собой лихорадочный бред и слезы. Ее дыхание стало ровным, безмятежным, как у младенца. Бледные щеки постепенно порозовели, пухлые губы расслабились, а шоколадные волны волос темным шелковым веером разметались по подушке.
Она спала так сладко и беззащитно, словно находилась не в лагере смертельных врагов своего народа, а в покоях отцовского дворца под охраной тысячи янычар.
Костас медленно, боясь потревожить этот покой шорохом тяжелой ткани, протянул руку. Его огрубевшие, покрытые мозолями и шрамами пальцы осторожно коснулись ее лба.
Прохладная. Кожа была сухой и гладкой, как лепесток горного жасмина.
Глухой, едва слышный вздох облегчения сорвался с губ офицера. Он поправил край тяжелого шерстяного одеяла, натягивая его до самого подбородка принцессы, и снова замер, превратившись в безмолвное каменное изваяние.
Любой из его командиров, загляни он сейчас под брезент, решил бы, что их несокрушимый командир сошел с ума. Полковник Демас, безжалостный псарь войны, гроза восточных рубежей, которого боялись собственные генералы, провел ночь, меняя влажные компрессы на лбу вражеской княжны и прислушиваясь к ее дыханию так, будто от его ровного ритма зависела его собственная жизнь.
Костас усмехнулся углом рта – горько, сухо. Внутри ворочалось незнакомое, пугающее чувство. Она была ядом, проникшим прямо в кровь, слабостью, которую он презирал в других людях. Но при одной мысли о том, что эти карие глаза могли навсегда остекленеть, его пальцы сами сжимались на рукояти ножа с желанием разорвать в клочья весь белый свет.
Утренний свет пробился сквозь парусину бледным серебром.
Алейна шевельнулась. Длинные густые ресницы дрогнули, и девушка медленно приоткрыла глаза. В голове стояла странная, хрупкая легкость, тело отзывалось приятной истомой, словно после долгой болезни наконец наступило исцеление. Она сладко потянулась под тяжелым одеялом, но тут же замерла, наткнувшись взглядом на нависшую над ней фигуру.
Костас сидел все в той же позе. Его светлые волосы были взъерошены, на острых скулах проступила суточная щетина, а под сапфировыми глазами залегли темные тени бессонной ночи. Но взгляд оставался прежним – тяжелым, пронзительным, сканирующим ее насквозь.
– Ты… не спал? – сорвалось с ее губ на греческом прежде, чем она успела прикусить язык. Голос прозвучал хрипло, но чисто.
Костас не ответил. Он поднялся, расправляя затекшие плечи, подошел к столику и налил из котелка в кружку горячий, пахнущий медом и чабрецом настой.
– Пей, – коротко бросил он, протягивая ей глиняную посуду.
Алейна нерешительно села на постели, придерживая одеяло у груди. Пальцы едва заметно дрожали, но когда она приняла кружку, их кожи коснулись его горячие пальцы, и по телу девушки вновь пробежала необъяснимая волна тепла. Она сделала глоток. Травяной отвар приятно обжег горло, разгоняя остатки слабости.
– Жара нет, – констатировал Костас, окинув ее внимательным, хозяйским взглядом. – Ты крепче, чем кажешься, принцесса. Другая на твоем месте уже отдала бы душу богам.
– Дочери ханов не умирают от сквозняков, – с привычной дерзостью вскинула подбородок Алейна, хотя румянец смущения выдал ее с головой.
Костас хмыкнул, забрав пустую кружку.
– Одевайся. В лагере сегодня тихо, комиссии уехали. Тебе нужен свежий воздух, иначе ты зачахнешь в этой духоте.
– Ты выпускаешь меня? – в ее темно-карих глазах вспыхнуло недоверие пополам с надеждой.
– Я беру тебя с собой, – отрезал он, пресекая любые иллюзии. – И только туда, где нет лишних глаз.
* * *
Они шли по узкой каменистой тропе, поднимавшейся в гору позади командного сектора. Костас вел ее звериными тропами, умело огибая посты и дозоры. На Алейне снова было простое платье медсестры, но теперь поверх него покоилась теплая суконная накидка командира, защищавшая ее от утренней прохлады.
Через четверть часа лес расступился, и перед ними открылась скрытая в скалистой чаше долина.
Посреди нее лежало озеро.
Вода в нем была настолько прозрачной и неподвижной, что казалась огромным куском полированного сапфира, в котором отражались нависшие над гладью седые утесы и вековые сосны. Здесь не было слышно ни шума военного лагеря, ни лязга оружия. Воздух звенел от чистоты, наполненный ароматами смолы, прелых листьев и влажного мха.
Алейна невольно затаила дыхание. Она подошла к самой кромке берега, усыпанного мелкой белой галькой, и опустилась на колени. Склонившись над водой, девушка коснулась зеркальной глади кончиками пальцев. Вода обожгла холодом, по поверхности побежали круги, размывая ее собственное отражение: тонкие черты лица, растрепанные локоны и светящиеся жизнью глаза.
Она закрыла глаза, жадно вдыхая свободу. На мгновение показалось, что нет никакой войны, нет засады на тракте, нет мертвого кортежа и чужой армии. Есть только это горное озеро и тишина.
Костас стоял в нескольких шагах позади нее, прислонившись спиной к стволу старой лиственницы. Он скрестил руки на груди, расстегнув ворот кителя, и молча наблюдал за ней. Без прежнего испуга и ярости Алейна казалась ожившей легендой древнего Востока. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь ветви, золотили ее фарфоровую кожу, играли в прядях цвета горького шоколада.
Она была создана для шелка, музыки и золотых террас, но сейчас, у кромки дикого северного озера, смотрелась до безумия естественно.
– Здесь красиво, – тихо произнесла Алейна, не оборачиваясь. Ее голос звучал мягко, почти умиротворенно. – В горах моей родины тоже есть такие озера. Отец брал меня туда, когда я была маленькой…
– Твоя родина далеко, принцесса, – разбил тишину низкий голос Костаса. В нем не было злобы, лишь сухая, жестокая констатация факта. – И ее горы ждут чужую кровь.
Алейна медленно поднялась на ноги и повернулась к нему. Очарование момента растаяло без следа, в ее темных глазах вновь зажглись колючие искры.
– Вы сами пришли на наши границы, – резко отозвалась она. – Греция заключила союз с теми, кто веками мечтал уничтожить империю моего отца. Вы зовете нас варварами, но сами ведете себя как дикари, готовые жечь города ради чужих амбиций.
Костас медленно оттолкнулся от дерева и сделал шаг вперед. Его лицо вновь стало непроницаемой маской воина.
– Мы защищаем свои рубежи и тех, кто просит нашей помощи. Твой отец годами стягивал полки к южным ущельям. Ты сидела в своем золотом дворце, кокетничала с визирями и примеряла шелка, пока на границе гибли патрули. Ты ничего не знаешь о войне, девчонка.
– Я знаю достаточно, чтобы видеть в тебе врага! – ее голос зазвенел от накатившей обиды и злости. – Ты держишь меня взаперти, ты прячешь меня, как ворованную вещь! Почему? Если для тебя все так просто, если мы враги – почему я все еще жива?!
Костас подошел почти вплотную. Его мощная фигура нависла над ней, закрывая солнце, синие глаза опасно потемнели.
– Потому что я так решил, – процедил он с холодной, абсолютной властностью. – Твоя жизнь принадлежит мне с той секунды, как ты переступила порог моего шатра. И я не обязан отчитываться перед избалованной ханской дочерью, почему я не перерезал ей горло. Ты должна благодарить богов за то, что попала ко мне, а не в руки тех, кто мечтает отомстить за разоренные восточные деревни.
– Благодарить?! – Алейна отшатнулась, ее пухлые губы искривились в ядовитой усмешке. – Благодарить палача за то, что он медлит с топором? Ты самодовольный, жестокий варвар, Костас Демас. Ты думаешь, что можешь сломать меня своей силой? Никогда!
Она сделала еще шаг назад, оступившись на гальке.
В этот момент в прибрежных кустах с громким треском взлетела вспугнутая горная куропатка. Звук был резким, похожим на щелчок взводимого арбалета.
Костас среагировал мгновенно, на чистых рефлексах бойца: его рука метнулась к рукояти ножа, а голова резко повернулась в сторону зарослей, оценивая угрозу.
Это заняло ровно две секунды.
Но Алейне этого хватило.
Страх, оскорбленная гордость и вспыхнувшее отчаяние затмили разум. Она не думала о плане, не думала о том, куда бежать. Единственной мыслью было оказаться как можно дальше от этого человека, от его подавляющей мощи, от его чудовищной, непонятной опеки.
Принцесса подобрала подол белого платья, резко развернулась и со всех ног бросилась вверх по каменистому склону, ныряя в густую чащу можжевельника и сосен.
– Стоять! – громовой, яростный рык сотряс тишину долины.
Алейна не оглядывалась. Ветки хлестали ее по лицу, рвали ткань накидки, колючие камни больно впивались в ступни сквозь тонкую кожу походных туфель, но она бежала, задыхаясь, вкладывая в этот бег все оставшиеся силы. Ее сердце колотилось в горле, перед глазами мелькали стволы деревьев. Она надеялась затеряться в расщелинах скал, уйти на восточный хребет…
Но наивная ханская дочь не понимала, с кем решила сыграть в прятки.
Сзади раздался треск ломаемых ветвей. Тяжелые, стремительные шаги приближались с пугающей, нечеловеческой скоростью. Костас не просто бежал – он настигал ее, как матерый серый волк настигает неопытную косулю.
Алейна выскочила на небольшую скалистую поляну, споткнулась о выступающий корень и едва не полетела кубарем вниз. Это замешательство стоило ей всего.
Железная хватка сомкнулась на ткани ее накидки на спине.
Резкий, сокрушительный рывок назад буквально выдернул девушку из воздуха. Алейна вскрикнула, ее ноги подкосились, и в следующую секунду она оказалась на земле, прижатая спиной к сухим иголкам и камням.
Над ней возвышался Костас.
Он тяжело, прерывисто дышал, его широкая грудь вздымалась под расстегнутым кителем. Но страшнее всего было его лицо. В нем не осталось ни капли прежнего спокойствия. Черты исказила дикая, сокрушительная ярость. Светлые брови сошлись на переносице, ноздри хищно раздувались, а темно-синие глаза горели безумным, бешеным пламенем. Он был доведен до белого каления.
– Совсем обезумела?! – прорычал он, и этот голос прокатился по лесу глухим раскатом грома.
– Пусти! Пусти меня, ненавижу! – забилась Алейна, молотя кулаками по его рукам и пытаясь брыкаться.
Костас не стал церемониться. Он перехватил оба ее тонких запястья одной огромной ладонью, сжав их до хруста, рывком поднял девушку на ноги и, не давая опомниться, резко заломил ее руки за спину. Второй рукой он намертво вцепился в ее плечо, фиксируя хрупкое тело.
– Я предупреждал тебя, – прошипел он ей прямо в ухо, обжигая кожу бешеным дыханием. – Я, черт тебя дери, предупреждал тебя по-хорошему!
Он не повел ее. Он буквально поволок ее за собой, не обращая внимания на ее сопротивление.
Алейна едва успевала перебирать ногами, спотыкаясь о камни и корни, ее плечи ныли от безжалостной хватки, но Дикий не сбавлял шага. Он тащил ее сквозь чащу обратно к лагерю, срезая путь по крутым осыпям. Каждое ее движение, каждая попытка вырваться лишь заставляли его пальцы сжиматься сильнее, до синяков.
– Ты чудовище! Пусти меня, мне больно! – кричала она сквозь слезы бессильной ярости.
– Замолчи, если не хочешь, чтобы я заткнул тебя кляпом! – рявкнул Костас, даже не глядя на нее.
Они миновали заднюю границу лагеря так стремительно, что редкие часовые лишь испуганно вжимались в брезент, видя перекошенное бешенством лицо своего командира, волокущего брыкающуюся медсестру. Никто не посмел сделать даже вздоха в их сторону.
Костас дотащил ее до штабного шатра, пинком сапога откинул полог и с силой втолкнул Алейну внутрь.
Девушка не удержала равновесия и с глухим стуком упала на колени на ковер, сбив дыхание. За спиной с треском захлопнулся брезент, и Костас запечатал выход на тяжелые деревянные колья, отрезая их от внешнего мира.
Он развернулся к ней.
Его фигура заслонила собой весь шатер. Он сорвал с пояса портупею с клинком и с грохотом швырнул ее на стол. Звон железа эхом ударил по натянутым нервам принцессы.
– Ты закончила свои прогулки, принцесса, – заговорил он голосом, в котором звенела неприкрытая, безжалостная сталь. – Хватит. Твоя вольница подошла к концу. Ты больше не выйдешь из этой палатки. Ни на шаг. Клянусь всеми богами, ты больше не увидишь ни этого неба, ни проклятого солнца, пока я сам не решу выпустить тебя! Еще одна такая выходка – и я прикую тебя цепью к опорному столбу, как дикую собаку!
Алейна тяжело дышала, стоя на коленях. Ее темные волосы растрепались, закрывая половину лица, платье было перепачкано хвоей и пылью, запястья горели багровыми следами от его пальцев.
Любая другая женщина на ее месте сжалась бы от ужаса, моля о пощаде перед этим разъяренным великаном.
Но Алейна Шах кызы была дочерью Восточного хана.
В ней вскипела древняя, непокорная кровь правителей степей и городов. Дрожь отступила. Вместо страха ее затопила чистая, кристальная ярость. Она откинула со лба прядь шоколадных волос и медленно, с вызывающей грацией поднялась с колен. Ее миниатюрная фигура выпрямилась во весь рост, расправились узкие плечи, а подбородок взметнулся вверх с таким надменным вызовом, будто это она стояла на ступенях тронного зала, а он был пленником у ее ног.
– Ну так прикуй! – выкрикнула она прямо ему в лицо, делая шаг вперед, навстречу опасности. – Давай! Докажи, что ты не способен ни на что, кроме как запугивать безоружную женщину!
Костас замер, опешив от этой безумной, самоубийственной смелости. Его челюсти сжались.
– Думаешь, я испугалась твоих угроз, Дикий?! – Алейна не унималась, ее темно-карие глаза метали молнии, прожигая его насквозь. – Ты запер меня здесь, ты волочишь меня по грязи, но ты боишься! Ты боишься ответить мне на один простой вопрос!
– Закрой рот, Алейна… – угрожающе процедил он, надвигаясь на нее.
– Нет, я не закрою! – она сделала еще один шаг, сокращая расстояние между ними до минимума. Ее пухлые губы дрожали от ярости, но голос звенел, как клинок из дамасской стали. – Чего ты добиваешься?! Зачем весь этот спектакль?! Скажи мне правду!
Она ткнула тонким пальцем в его широкую каменную грудь.
– Почему ты не сдал меня генералам ставки?! Твоя армия воюет с моей империей! Дочь хана – бесценный заложник, за меня твой король мог потребовать половину наших приграничных крепостей! Ты мог получить чины, золото, вечную славу избавителя Греции! Но ты спрятал меня! Почему?!
Костас стоял неподвижно, его темно-синие глаза потемнели до цвета грозовой тучи. Его кулаки сжались с такой силой, что побелели костяшки, но он молчал.
– Почему ты не убил меня на тракте?! – продолжала наступать Алейна, заглядывая в самую глубину его сапфирового взгляда. – Ты мог пустить мне пулю в лоб и сбросить в овраг, чтобы не иметь проблем с командованием! Почему ты всю прошлую ночь стоял надо мной на коленях и отирал мне лоб холодной водой, боясь, что я сдохну от лихорадки?! Почему ты сослал свою союзницу-армянку только за то, что она заставила меня мыть бинты?!
Она тяжело, прерывисто перевела дыхание, глядя на его застывшее, ожесточенное лицо.
– Ты защищаешь меня от своих солдат. Ты не даешь никому ко мне прикоснуться. Ты кормишь меня, кутаешь в свои меха… но при этом держишь в клетке! Зачем, Костас?! Чего ты хочешь от меня?! Выкупа? Моего тела? Или ты просто тешишь свою гордость тем, что ханская дочь ползает у твоих сапог?! Отвечай!
Ее крик эхом затих под высокими сводами шатра.
Воцарилась звенящая, удушающая тишина. Слышно было лишь, как шумит за брезентом ветер и как тяжело бьются два разъяренных сердца.
Костас медленно опустил взгляд на ее палец, все еще упиравшийся в ткань его кителя. Затем его рука поднялась – плавно, неотвратимо, как бросок ядовитой кобры.
Он перехватил ее маленькую ладонь, но на этот раз не сжал до боли. Его пальцы грубо, но крепко оплели ее пальцы, прижимая ее руку к своей груди так сильно, что Алейна снова ощутила яростный, тяжелый гул его пульса.
Второе его движение было молниеносным: Костас шагнул вперед, сминая пространство между ними, и его свободная рука легла ей на затылок, запуская пальцы в густые шелковые волны ее волос. Он резко потянул ее голову назад, вынуждая принцессу запрокинуть лицо и встретить его взгляд в упор.
Они стояли так близко, что их дыхание смешалось в единый горячий поток.
– Хочешь знать правду, принцесса? – его голос упал до низкого, хриплого шепота, вибрирующего первобытной, темной страстью.
В его темно-синих глазах больше не было офицера союзной армии. Там остался только зверь – ненасытный, властный, готовый разорвать любого, кто посмеет оспорить его право.
– Генералы продали бы тебя за бумагу с мирным договором, которой твой отец подтерся бы через месяц, – Костас медленно склонился к ее лицу, его губы замерли в миллиметре от ее приоткрытого рта. – Твой хан выкупил бы тебя золотом и отдал замуж за первого попавшегося жирного эмира, чтобы укрепить трон. А мои солдаты втоптали бы тебя в грязь у первого попавшегося костра.
Его пальцы в ее волосах сжались чуть крепче, не причиняя боли, но лишая малейшей возможности отстраниться.
– Никому из них ты не достанешься, – выдохнул он прямо в ее губы, и от этого жара у Алейны перехватило дыхание. – Ни королям, ни генералам, ни твоему проклятому отцу. Ни единому человеку под этим небом. Ты останешься здесь. Со мной. В этой палатке, в этом лагере, на этой войне – ты будешь дышать только потому, что я держу тебя за руку.
Он криво, хищно усмехнулся, глядя, как расширяются ее темно-карие зрачки от смеси страха и ошеломляющего потрясения.
– Ты спросила, чего я хочу? – прошептал Костас, обжигая ее щеку своим дыханием. – Я хочу тебя, Алейна. Всю. До последней капли твоей дерзости, твоей гордости и твоей ханской крови. И я возьму свое. А теперь… попробуй снова сбежать от меня, если осмелишься.
Он не поцеловал ее. Он лишь заглянул в самую глубину ее души, запечатывая этот приговор, и медленно разжал пальцы, отпуская ее волосы.
Алейна отшатнулась, прижав дрожащую ладонь к горящим губам, и замерла, глядя на него широко распахнутыми глазами. Воздух в шатре стал густым, как смола. Она хотела крикнуть, хотела плюнуть ему под ноги, но слова растворились в осознании страшной, неизбежной правды: этот дикарь никогда не был ее тюремщиком ради войны.
Он вел свою собственную охоту. И капканы захлопнулись навсегда.