Принцесса Дикого
Жар чужой крови
Костас не отпускал ее запястье. Его тяжелая, теплая ладонь накрывала ее тонкие пальцы, прижимая их к грубому сукну мундира, прямо над гулко бьющимся сердцем. Алейна замерла, ощущая сквозь ткань эту бешеную, монолитную пульсацию, и на миг весь мир вокруг них сузился до размеров маленького пятачка земляного пола перед жаровней.
Она видела свое отражение в его темно-синих, почти черных от обуревавших его эмоций глазах: растрепанная, раскрасневшаяся, дерзкая до безумия ханская дочь, посмевшая оскалить зубы на самого свирепого командира союзной армии.
Взгляд Костаса медленно опустился ниже. Он скользнул по ее тонким кистям, и его лицо мгновенно одеревенело.
Нежная кожа, которой полагалось касаться лишь тончайшего шелка и золотых украшений, была содрана, костяшки пальцев воспалились и покраснели от ледяной колодезной воды, а на подушечках виднелись мелкие ссадины от грубого холста армейских бинтов. Фарфор ее рук был испорчен.
Челюсти Костаса сжались с такой силой, что на скулах заходили желваки. Опасная, хищная усмешка, которой он встречал ее восточную брань, исчезла без следа.
– Сядь, – приказал он.
Голос прозвучал глухо, без прежней насмешки, и в нем прорезался тот самый металлический тон, от которого трепетали закаленные греческие пехотинцы.
– Я не стану выполнять твои приказы, – упрямо вскинула подбородок Алейна, попытавшись выдернуть руку. – Хватит с меня повиновения на сегодня! Ты заставил меня носить эту тряпку, ты отдал меня на растерзание своей девке…
– Сядь, – повторил он, не повышая тона, но в этот раз его свободная рука легла ей на плечо и с непререкаемой, несокрушимой силой надавила вниз, вынуждая опуститься на край деревянного походного сундука.
Алейна гневно сверкнула темными глазами, поджав губы, но спорить не стала – в глазах мужчины полыхнуло нечто такое, что обещало немедленную расправу за малейшее неповиновение.
Костас развернулся и подошел к полкам, где среди топографических карт и оружейных принадлежностей стояли аптечные склянки. Он безошибочно вытянул тяжелую глиняную баночку с темной мазью и моток чистого льна. Вернувшись к принцессе, он опустился перед ней на одно колено.
Его фигура заслонила свет тусклой масляной лампы. Огромный, пахнущий порохом и кожаными ремнями воин опустился к ногам восточной пленницы, и эта картина была настолько дикой, неестественной, что у Алейны перехватило дыхание.
– Дай руки, – произнес он, откупоривая банку. В воздухе разлился терпкий, горьковатый аромат смолы, горного воска и эвкалипта.
– Не прикасайся ко мне, – прошептала она, пряча ладони в широкие рукава сестринского платья. – Мне не нужна твоя милость.
Костас не стал просить дважды. Он перехватил ее запястья за предплечья и рывком вытянул ее руки вперед, уложив ладонями вверх на свое широкое, затянутое в темное сукно бедро. Хватка была железной, но на этот раз странно осторожной, словно он боялся случайно раздавить эти хрупкие кости.
– Ты не должна была стирать эту дрянь, – заговорил он негромко. Зачерпнув пальцем густую зеленоватую мазь, он мягко, почти невесомо провел подушечкой по ее содранным костяшкам.
Алейна тихо зашипела от резкого жжения и дернулась, но Костас удержал ее.
– Терпи, – приказал он, втирая бальзам круговыми движениями. – Это снимет воспаление.
Его пальцы были шершавыми, покрытыми старыми шрамами и мозолями от клинка, но они прикасались к ее израненной коже с поразительной, ошеломляющей бережностью. Контраст между его чудовищной силой и этой вкрадчивой нежностью ударил по нервам девушки сильнее любой пощечины. По ее телу прокатилась странная, пугающая дрожь.
– Ты сам бросил меня в этот лазарет, – с горечью выплюнула она, глядя на его светлую макушку и упорно игнорируя тепло, разлившееся по ладоням. – Ты сам сказал, что я должна быть медсестрой!
– Я сказал, что ты наденешь платье, чтобы офицеры ставки не всадили тебе пулю в лоб, – Костас поднял на нее глаза. В их сапфировой глубине плескался холодный, расчетливый огонь. – Я не говорил, что ты станешь прислугой для армянских баб. Работать руками ты не будешь. Никогда. Ни здесь, ни где-либо еще, пока дышишь моим воздухом.
– А Анаит? – ядовито усмехнулась Алейна, пытаясь скрыть смущение за маской надменности. – Твоя драгоценная союзница? Ты ведь оставишь все как есть, правда? Потому что она твоя порода, а я – дочь твоего врага!
Костас медленно, почти ласково сжал ее обработанную ладонь, заставляя девушку умолкнуть.
– Анаит больше не переступит порог лазарета, – произнес он спокойно, но от этого спокойствия веяло могильным холодом. – К вечеру ее переведут в обозный гарнизон на дальнем блокпосту. Будет чистить котлы и стирать портянки штрафникам до самого конца кампании. Никто не смеет унижать то, что находится под моей защитой. Даже союзники.
Слова повисли между ними густым, удушающим туманом.
*«То, что находится под моей защитой».*
Алейна судорожно вздохнула. В груди поднялась новая, обжигающая волна ярости. Она не хотела быть вещью. Не хотела быть трофеем, который этот дикарь ревностно оберегает от других падальщиков только потому, что сам собирается вонзить в него клыки!
– Защитой?! – закричала она, с силой выдергивая наконец свои руки из его хватки. На этот раз он не стал удерживать. – Ты называешь это защитой, чудовище?! Ты держишь меня взаперти! Ты надел на меня чужие одежды, ты стер мое имя! Ты притворяешься моим спасителем, но ты просто палач, который ждет удобного момента, чтобы перерезать мне горло!
Она вскочила с сундука, тяжело дыша.
– Если ты воин, так убей меня сейчас! – ее голос сорвался на звенящий, полный отчаяния крик. – Убей, как убил моих охранников! Сбрось со скалы! Но не смей… слышишь, не смей играть со мной в милосердие! Я никогда не стану твоей покорной рабыней! Никогда!
Костас медленно поднялся с колена во весь свой исполинский рост. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах сгустился мрак.
– Хватит, – глухо бросил он, делая к ней шаг. – Закрой рот, Алейна.
– Не закрою! Ты боишься правды, Дикий?! Ты…
Она запнулась.
Слова застряли в пересохшем горле. Внезапно земля под ногами покачнулась, словно дощатый пол шатра превратился в палубу корабля во время девятибалльного шторма. В висках с оглушительным звоном взорвался набат.
Алейна судорожно вдохнула, но воздуха не хватило. В легких словно полыхнуло жидкое пламя. По телу, секунду назад пылавшему праведным гневом, прокатилась жестокая, леденящая волна озноба. Зубы девушки выбили мелкую, неконтролируемую дробь.
Она покачнулась назад, хватаясь рукой за воздух.
– Алейна? – голос Костаса внезапно потерял свою стальную твердость, в нем проскользнула тревога.
Принцесса попыталась сделать вдох, но перед глазами все поплыло. Очертания командирского шатра размылись в серые, колышущиеся тени. Бешеная скачка в ледяном лесу, промокшие туфли, морозный ветер ущелья, холодная вода, в которой она провела часы, и колоссальное нервное истощение, копившееся с момента нападения на кортеж, разом нанесли свой сокрушительный удар.
Тело ханской дочери сдалось.
Колени Алейны подогнулись. Она начала оседать на землю, как срезанный цветок, но упасть ей не дали.
Две мощные руки подхватили ее в воздухе за долю секунды до удара. Костас прижал ее обмякшее тело к своей груди, и первое, что он почувствовал, было чудовищное, неестественное тепло.
Она пылала.
Сквозь белое сестринское платье ее кожа обжигала, словно раскаленный песок пустыни. Щеки девушки залил пугающий, пятнистый багровый румянец, темные ресницы судорожно трепетали, а губы, еще мгновение назад извергавшие проклятия, пересохли и потрескались.
– Черт… – вырвалось у Костаса сквозь зубы.
Он мгновенно перенес ее на кровать, сбросив на пол волчью шкуру, и уложил на матрас. Его широкая ладонь легла на ее лоб.
Жар был страшным. Лихорадка набросилась на нее с яростью степного пожара.
Алейна забилась на постели. Ее веки не открывались, глаза бегали под тонкими веками в плену начавшегося бреда. Тонкие пальцы судорожно вцепились в одеяло, сминая грубую ткань.
– Нет… нет, стой… – с ее губ сорвался сдавленный, жалобный шепот на родном языке. Голос дрожал, полный детского, первобытного ужаса. – *Ata… ata, kömək et… Qan… hər yerdə qan var…* (Отец… отец, помоги… Кровь… везде кровь…)
Она всхлипнула. Крупные, горячие слезы брызнули из-под закрытых век, покатившись по пылающим щекам. Алейна метала голову из стороны в сторону, словно пытаясь увернуться от невидимых ударов. Ей снова снились те черные стрелы. Мертвые, остекленевшие глаза верных телохранителей, темная бездна незнакомого леса, холод, пробирающий до костей, и безликие тени, тянущие к ней костлявые руки из тумана.
– *Qoymayın… toxunmayın mənə… yalvarıram…* (Не пускайте… не трогайте меня… умоляю…) – ее всхлипы переросли в тихий, надрывный плач, который эхом отдавался в тишине шатра.
Костас замер над ней.
Внутри командира, прошедшего через десятки кровавых боен, видевшего разорванные снарядами тела и сжигаемые дотла города, что-то с глухим треском оборвалось.
Он почувствовал страх.
Это был не тот страх, что заставляет бежать с поля боя. Это был леденящий, удушающий ужас хищника, у которого на глазах умирает единственное сокровище, которое он поклялся сделать своим. Он никогда бы не признался в этом ни одной живой душе под этим небом, он проклял бы сам себя за эту слабость, но мысль о том, что эта хрупкая, дерзкая птица может угаснуть прямо здесь, на его походной койке, сдавила его горло ледяной удавкой.
Она въелась ему под кожу. Слишком глубоко. За одну эту проклятую ночь она отравила его мысли своим жасминовым запахом, своей гордостью, своими слезами. Потерять ее сейчас казалось недопустимым, противоестественным святотатством.
– Алейна! – позвал он, но она не слышала, продолжая задыхаться в собственном кошмаре.
Терять время на поиски лекаря было нельзя – в лагере поднимется шум, а этот жар мог сжечь ее мозг за считанные часы.
Костас действовал без колебаний. Он нагнулся, подхватил горячее, невесомое тело на руки, прижав ее голову к своему плечу, и быстрым шагом направился в глубину шатра, за плотную парусиновую перегородку.
Там находилась его походная купальня – место, куда офицеры доставляли воду для командующего. В центре стояла широкая дубовая лохань, наполненная прохладной горной водой, доставленной утром из лесного ручья.
Костас опустился на колени у края купели, бережно удерживая принцессу одной рукой. Свободной рукой он безжалостно рванул ворот ненавистного сестринского платья, обнажая ее бледную, влажную от пота шею и ключицы.
– Проснись, черт бы тебя побрал, – хрипло выдохнул он. – Алейна, открой глаза!
Она лишь жалобно простонала, вцепившись слабыми пальцами в его плечо, утопая в агонии лихорадочного сна.
Костас зачерпнул ладонью ледяную воду и плеснул ей на лицо.
Алейна судорожно вздохнула, выгнувшись дугой от температурного шока. Мужчина не дал ей опомниться: он сорвал с крючка льняное полотенце, щедро окунул его в воду и прижал к ее пылающему лбу, другой рукой влажно оглаживая ее виски, щеки, горящую шею.
– Дыши, птичка. Дыши, – его голос, обычно гремящий на плацу, сейчас звучал с незнакомой, пугающей даже его самого мольбой. – Слышишь меня? Ты в безопасности. Никаких стрел. Никаких врагов. Я здесь.
Холодная вода стекала по ее фарфоровым щекам, смывая слезы, путаясь в темных прядях волос. Костас без устали смачивал ткань, отирая ее грудь, запястья, сбивая смертоносную температуру, заставляя кровь отлить от пылающей головы.
Он повторял это снова и снова. Его собственные колени промокли от брызг, тяжелая форма пропиталась водой, но он не замечал ничего. Суровый греческий полковник, перед которым трепетали генералы, стоял на коленях в грязи и воде, смывая кошмар с лица ханской дочери с такой истовой, свирепой заботой, словно боролся за ее жизнь с самой смертью.
– Открой глаза, – шептал он, склоняясь к ее уху, и его горячее дыхание смешивалось с каплями воды на ее коже. – Посмотри на меня, Алейна. Ты не умрешь в моем шатре. Я не разрешал тебе умирать. Слышишь? Не смей!
Ледяное прикосновение воды и властный, пробивающийся сквозь тьму голос наконец начали делать свое дело.
Судороги в тонком теле стали слабее. Дыхание Алейны, до этого частое и прерывистое, начало выравниваться. Жар медленно, неохотно отступал, уступая место прохладе. Девушка перестала метаться. Ее пальцы, судорожно сжимавшие его китель, разжались и мягко легли на его мокрую руку.
Она издала слабый, протяжный вздох. Длинные густые ресницы дрогнули, слипшиеся от влаги, и медленно, с невероятным трудом приподнялись.
В полумраке купальни блеснули темно-карие, затуманенные слабостью глаза.
Она смотрела прямо на него. Без прежней спеси, без ханской надменности – в ее взгляде была лишь беспомощность ребенка, очнувшегося от ужасающей тьмы.
– Ты… – едва слышно, одним движением пересохших губ выдохнула она на греческом.
Костас замер. Камень, давивший ему на грудь последние полчаса, с грохотом рухнул вниз, возвращая способность дышать.
Он медленно опустил мокрую ткань, не сводя с нее глаз. Его грубая ладонь бережно легла на ее щеку, чувствуя, как жар сменился нормальным, живым теплом. Пальцы мужчины едва заметно подрагивали, выдавая ту бурю, что только что бушевала в его душе.
– Я, принцесса, – отозвался он тихим, глухим басом.
Уголок его губ дрогнул, возвращая привычную, но теперь странно усталую жесткость.
– Кто же еще посмеет вытащить тебя с того света, кроме твоего личного чудовища?
Алейна слабо моргнула. Силы покинули ее окончательно, веки снова отяжелели, но на этот раз ее лицо было спокойным. Она не отстранилась от его мозолистой руки. Напротив – в полузабытьи девушка едва заметно прильнула к его широкой ладони, ища в ней защиту от холода, и тихо, глубоко уснула.
Костас осторожно поднял ее на руки, прижимая к себе, словно величайшую драгоценность, и понес обратно к сухой постели.
В шатре было тихо. Но Дикий знал: настоящая война для него началась только сейчас. И вести ее придется не с империей ее отца, а с собственным сердцем, которое намертво сковали эти хрупкие белые руки.