← Назад к обзору

Привет

Гниль под белоснежным покровом

Город задыхался под коркой грязного льда. Звон в ушах Ильи Wheeler стал его новой нормой, его персональным адом, который не прекращался ни на секунду. Прошло два года. Илье исполнилось восемнадцать, Микки — шестнадцать. Но время не лечит, оно лишь глубже вбивает гвозди в сознание, превращая когда-то хрупкую привязанность в уродливую, кровоточащую опухоль.

Илья сидел в своей старой машине, припаркованной в тени облупившейся многоэтажки. Его каштановые волосы отросли, лицо осунулось, а карие глаза превратились в два застывших озера обсидиана. Он смотрел на вход в дешевый мотель, чья неоновая вывеска «Тихий приют» мигала, заливая грязный снег ядовито-розовым светом.

Дверь номера на первом этаже открылась. На порог вышел мужчина — плотный, средних лет, застегивающий на ходу ремень. Он довольно сплюнул на землю и, не оборачиваясь, бросил через плечо пачку смятых купюр.

Следом показался Микки.

Он изменился. Его белые волосы, когда-то напоминавшие пушистое облако, теперь были обрезаны еще короче, неровными, рваными прядями. Он был всё таким же худым, почти прозрачным, но в его движениях появилась пугающая, механическая покорность. На нем была короткая белая куртка и обтягивающие джинсы. Маску он больше не носил — скрывать лицо в этом бизнесе было невыгодно.

Микки поднял деньги с порога, зажал их в кулаке и пошел к машине Ильи. Его походка была неуверенной, словно он шел по битому стеклу.

Он сел на пассажирское сиденье, принося с собой запах дешевого одеколона, пота и чего-то едкого, химического. Илья не шевелился. Его пальцы, сжимавшие руль, побелели.

– Сколько? – голос Ильи прозвучал как хруст костей под прессом.

– Пять тысяч, – Микки не смотрел на него. Он достал из кармана влажную салфетку и начал ожесточенно тереть губы, пока кожа не покраснела. – Он был... быстрым.

Илья почувствовал, как звон в ушах превращается в физическую боль. В голове всплывали картины того, что происходило в этом номере. Как чужие, грязные руки касались этого алебастрового тела. Как чужие рты оскверняли его сокровище.

– Ты обещал, что это последний раз на этой неделе, – Илья медленно повернул голову к Микки.

– Нам нужны деньги, Илья, – Микки наконец поднял глаза. В них не осталось того доверия, той детской чистоты. Теперь там была бездна, в которой отражалось всё безумие их общей жизни. – Ты не можешь вечно убивать тех, кто нам должен. Полиция и так роет землю. Нам нужно уехать.

– Я убью их всех, Микки. Всех, кто на тебя посмотрел. Всех, кто тронул тебя, – Илья потянулся к нему, его рука легла на затылок мальчика, пальцы зарылись в белые волосы. – Ты мой. Только мой.

– Я ничей, Илья, – Микки горько усмехнулся, закрывая глаза. – Я просто дыра, в которую люди сливают свою похоть. Ты сам это начал. Тот вечер на стройке... ты ведь не просто спас меня. Ты сломал меня окончательно. Ты показал мне, что я — вещь.

Илья сжал пальцы сильнее, заставляя Микки вскрикнуть.

– Я очищал тебя! Я выжигал из тебя ту грязь, которую оставил Дима!

– Ты просто заменил одну грязь другой, – Микки открыл глаза, и в них блеснули слезы. – Ты любишь не меня. Ты любишь свою власть надо мной. Тебе нравится знать, что я продаю себя, а потом прихожу к тебе, чтобы ты мог «очистить» меня снова. Это твоя зависимость, Илья. Твоя настоящая доза.

Илья не ответил. Он резко рванул машину с места, вдавливая педаль газа в пол. Мотор взревел, заглушая звон в голове. Он ненавидел эти слова, потому что они были правдой. Его одержимость Микки мутировала. Теперь ему было мало просто владеть им. Ему нужно было видеть, как Микки опускается на самое дно, чтобы только он, Илья, мог протянуть ему руку.

Они приехали в свою съемную квартиру — притон, обставленный старой мебелью, где окна всегда были занавешены плотными шторами. Илья запер дверь на все замки.

– Иди в ванную, – приказал он.

Микки послушно поплелся в душ. Илья слышал шум воды и звуки рвоты. Каждый раз было одно и то же. Микки ненавидел то, чем занимался, но он был привязан к Илье невидимой цепью из страха, вины и странной, болезненной благодарности. Илья был его палачом, но он же был и его единственным связью с миром.

Когда Микки вышел, обернутый в серое полотенце, Илья уже ждал его. Он сидел на кровати, и в его руках был нож. Тот самый. С гравировкой на лезвии, которую он сделал сам.

– Сядь, – Илья похлопал по месту рядом с собой.

Микки сел. Он дрожал. Холод квартиры пробирал до костей.

– Кто был до него? – спросил Илья, проводя тупой стороной лезвия по бедру мальчика.

– Женщина... – прошептал Микки. – Из администрации. Она хотела... чтобы я...

– И ты сделал это? – Илья надавил чуть сильнее, оставляя на бледной коже белую полосу, которая медленно наливалась красным. – Ты лизал ее, Микки? Ты чувствовал ее запах?

– Да... – Микки зажмурился. – Она платила вдвое больше. Илья, пожалуйста, не надо...

– Ты шлюха, Микки, – Илья наклонился к его уху, его дыхание обжигало. – Моя маленькая, продажная шлюха. Ты думаешь, если ты отдаешь свое тело другим, ты становишься свободнее от меня? Нет. Ты только глубже погружаешься в мою тьму.

Он повалил Микки на кровать, срывая полотенце. В комнате пахло сыростью и безумием. Илья действовал с холодной яростью. Он не занимался любовью — он проводил инвентаризацию своего имущества. Каждый укус, каждый синяк, который он оставлял на теле альбиноса, был меткой. «Моё». «Только моё».

– Ты ненавидишь их, когда они в тебе? – хрипел Илья, вбиваясь в Микки с такой силой, что кровать жалобно скрипела.

– Ненавижу... – всхлипывал Микки, вцепляясь ногтями в спину Ильи. – Я всех их ненавижу... и тебя больше всех...

– Хорошо, – Илья улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого оскала. – Ненависть — это тоже связь. Пока ты ненавидишь, ты чувствуешь. Пока ты чувствуешь, ты принадлежишь мне.

Звон в ушах Ильи достиг апогея. Он видел, как волосы Микки рассыпались по подушке, как его глаза закатились, обнажая белки. В этот момент Илья чувствовал себя богом, сотворившим этот уродливый, но такой совершенный мир.

Когда всё закончилось, Илья долго лежал на нем, придавливая своим весом, не давая вздохнуть.

– Завтра у тебя встреча в клубе «Оникс», – сказал Илья, восстанавливая дыхание. – Там будет один политик. Он любит таких, как ты. Белых. Чистых снаружи и прогнивших внутри.

Микки молчал. Он смотрел в потолок, и по его щеке катилась одинокая слеза.

– Илья, – позвал он через минуту.

– Что?

– Почему ты не убьешь меня? – голос Микки был лишен эмоций. – Ты ведь убил Марка, Диму, того пьяницу в переулке... Ты убил всех, кто мог меня забрать. Почему ты оставляешь меня жить в этом аду?

Илья приподнялся на локтях и посмотрел на него. В его карих глазах промелькнуло нечто, похожее на искреннюю боль, но она тут же скрылась за пеленой психопатии.

– Потому что мертвые не могут страдать, Микки. А мне нужно, чтобы ты страдал. Только через твое страдание я чувствую, что я жив. Ты — мое зеркало. Если я разобью тебя, я ослепну.

Илья встал, оделся и подошел к окну. Он отодвинул штору. Город внизу казался огромным кладбищем.

– Я защищаю тебя от мира, – сказал он, не оборачиваясь. – Даже если этот мир — я сам.

Микки свернулся калачиком на кровати, укрывшись краем одеяла. Он знал, что завтра он снова наденет маску — не от болезней, а чтобы скрыть синяки на шее. Он снова пойдет к чужим людям, будет выполнять их грязные желания, чувствуя себя пустым сосудом. А вечером он вернется сюда, к своему монстру, своему единственному другу, который будет «очищать» его кровью и болью.

Звон в ушах Ильи начал стихать. Он достал сигарету и закурил. Дым медленно заполнял комнату, окутывая фигуру спящего альбиноса.

– Спи, мое сокровище, – прошептал Илья. – Завтра я принесу тебе новое платье. Белое. Как снег. Чтобы никто не видел, что под ним ты уже давно мертв.

В эту ночь в городе не было убийств. Илье не нужно было убивать чужих людей, когда он каждую ночь медленно, по кусочку, убивал того, кого любил больше жизни. Это была его высшая форма искусства. Его окончательная зависимость. Белое на черном, превратившееся в сплошную, непроглядную тьму.