← Назад к обзору

Привлекательный заключённый

Тактильная девиация

Анна Кораблина вошла в кабинет Фрейдина без стука, как делала это сотни раз, но на этот раз замерла на пороге. Роман сидел за столом, уставившись в одну точку, и его пальцы ритмично постукивали по столешнице. Он не заметил её появления. Его взгляд был расфокусирован, а на губах блуждала странная, почти пугающая усмешка.

– Ром, ты меня слышишь? – Анна подошла ближе, положив папку с документами на стол. – Экспертиза по оффшорам пришла. Всё чисто. Астапов действительно выводил деньги, но Орлов к этому отношения не имеет. Мы закрываем дело, Рома. Слышишь? Хватит копать там, где уже всё выкопано.

Фрейдин медленно поднял на неё глаза. Его зрачки были расширены, а лицо казалось осунувшимся, словно он не спал несколько ночей.

– Ты думаешь, Анечка, что дело заканчивается там, где поставлена печать прокурора? – голос его звучал тише обычного. – Дело Астапова — это лишь декорация. Настоящая пьеса разыгрывается сейчас. В тишине. В темноте.

– Ты о чем? – Кораблина нахмурилась. – Ты опять за своё? Орлов свободен, претензий к нему нет. Зачем ты продолжаешь за ним следить? Зачем ты вчера ошивался у его дома? Мне доложила охрана посёлка, они тебя узнали.

Фрейдин встал, подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. В его голове, словно заезженная пластинка, прокручивались кадры их последней встречи. Гнев Орлова, его дрожащие руки, запах гардений, который смешивался с запахом страха и возбуждения. Роман чувствовал, как внутри него растет нечто темное и неуправляемое.

– Он огрызается, Аня, – прошептал Фрейдин, не оборачиваясь. – Как породистый пес, который привык, что его все боятся. Но он забыл, что у каждого пса должен быть хозяин. Тот, кто наденет ошейник. Тот, кто покажет, где его место.

– Фрейдин, ты меня пугаешь, – Анна сделала шаг назад. – Ты говоришь о человеке, как о животном. Это уже не психология, это какая-то клиника.

– Это жизнь, дорогая. Иди, Аня. Иди оформляй свои бумажки. А я пойду... закончу партию.

Когда за Кораблиной закрылась дверь, Роман сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Его воображение было его проклятием. Он видел всё слишком четко. Он представлял, как снова войдет в тот стерильный, холодный дом. Как Виктор будет сидеть в своем кресле, пытаясь сохранить лицо, не зная, что Роман уже здесь, в нескольких шагах от него.

Он представлял, как подойдет со спины. Как его руки в кожаных перчатках медленно опустятся на плечи слепого мужчины. Орлов вздрогнет, его тело напряжется, а кадык нервно дернется — этот предательский признак волнения, который Фрейдин научился читать как открытую книгу.

– Тише, Виктор Вячеславович, – прошептал Роман в пустоту кабинета, словно обращаясь к невидимому собеседнику. – Не надо рычать. Вы ведь знаете, что заслужили наказание за свою ложь.

Мысли о том, как он будет ломать это напускное спокойствие, возбуждали его до боли. Фрейдин представлял, как заставит Орлова подчиниться. Не силой — Роман презирал грубое насилие, — а ментально, через тактильный контакт, который для слепого был единственным способом связи с реальностью. Он хотел стать для Виктора этой реальностью. Единственной. Неизбежной.

В это же время в своем поместье Виктор Орлов сидел у камина. Огонь потрескивал, обдавая его лицо сухим жаром, но мужчине казалось, что он мерзнет. В руках он сжимал серебряный набалдашник своей трости. После визита Фрейдина его мир, обычно четко структурированный и понятный, превратился в хаос.

Он пытался сосредоточиться на делах, на графиках, которые ему зачитывал секретарь, но перед «глазами» постоянно вставал образ этого невыносимого человека. Голос Фрейдина — вкрадчивый, ироничный, переходящий в интимный шепот — звучал в его ушах, заглушая все остальные звуки.

Орлов вдруг поймал себя на мысли, которая заставила его сердце пропустить удар. Мысль была грязной, пошлой, совершенно невозможной для человека его круга и воспитания. Он представил, что Фрейдин сейчас не в управлении, а здесь. Что его шаги — легкие, уверенные — звучат на паркете.

Виктор сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. Он представил, как Роман бесцеремонно вторгается в его личное пространство. Как его рука — теплая, живая — нагло скользит под воротник рубашки, нащупывая пульсирующую жилку на шее.

Трость в руках Виктора задрожала. Он представил, как Фрейдин опускается перед ним на колени, но не для того, чтобы просить прощения, а чтобы продолжить свою психологическую пытку. В воображении Орлова руки Романа были везде. Одна бесцеремонно расстегивала пуговицы его рубашки, касаясь обнаженной кожи груди, а другая... другая уверенно ложилась на бедро, сминая ткань дорогих брюк, пробираясь выше, туда, где кровь уже стучала тяжелым, ритмичным молотом.

– Нет... – прошептал Орлов, зажмуриваясь под черными очками, словно это могло помочь.

Но образ не исчезал. Напротив, он становился только ярче. Он чувствовал воображаемые губы Фрейдина у своего уха, слышал его насмешливое: «Ну же, Виктор, признайтесь, вам ведь нравится быть в моей власти. Вам нравится, что я вижу вашу слабость».

Орлов почувствовал, как штаны становятся тесными. Возбуждение накрыло его волной, от которой некуда было деться. Это было унизительно. Это было великолепно. Он, человек, который привык управлять судьбами тысяч людей, сейчас был полностью во власти фантазии о мужчине, которого должен был ненавидеть.

Слеза, горячая и соленая, скатилась по его щеке, прячась за дужкой очков. Орлов был чувствительным — черта, которую он годами прятал под слоями льда и сарказма. Но Фрейдин нашел трещину. Он бил точно в цель, разрушая его защиту слой за слоем.

– Ты чудовище, Роман... – выдохнул Виктор, откидываясь на спинку кресла. Его пальцы судорожно сжали набалдашник трости, подменяя им ту близость, которой он одновременно жаждал и боялся.

Он знал, что Фрейдин об этом догадывается. Тот читал людей по запаху, по интонации, по малейшему движению мизинца. Роман знал о его чувствительности. Знал о том, как легко разрушить его самообладание. И это знание делало Фрейдина самым опасным человеком в жизни Орлова.

Через час Фрейдин уже был в машине. Он ехал к поместью Орлова, не имея на то никакой законной причины. Ему было всё равно. Профессиональная этика, правила, логика — всё это сгорело в огне его одержимости.

Он представлял их встречу. Он не будет стучать. Он просто войдет — он знал, что боковая дверь в оранжерею часто остается открытой. Он пройдет через ряды цветов, чьи ароматы будут душить его, и окажется в библиотеке.

«Я накажу тебя, мой дорогой Виктор», — думал Фрейдин, прибавляя скорость. — «За твою гордость. За твое молчание. За то, что ты заставил меня чувствовать себя живым спустя столько лет».

Он представлял, как заставит Орлова стоять у окна, лишив его трости. Как Виктор будет вынужден опираться только на него, на Фрейдина. Как он будет раздевать его медленно, пуговица за пуговицей, комментируя каждое свое действие, заставляя слепого мужчину визуализировать свой позор и свое наслаждение.

– Вы ведь так любите контроль, Виктор Вячеславович, – прошептал Роман, сворачивая на проселочную дорогу, ведущую к дому Орлова. – Давайте посмотрим, как вы справитесь с его полным отсутствием.

Когда он подъехал к воротам, солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в кроваво-красные тона. Фрейдин вышел из машины, поправил пиджак и на мгновение замер, вдыхая прохладный вечерний воздух. Его сердце колотилось где-то в горле.

Он знал, что Орлов сейчас там, в своем кресле у камина. Он чувствовал его присутствие почти физически.

Тихо, как тень, Фрейдин проскользнул в дом. Оранжерея встретила его влажным теплом и тяжелым запахом земли и экзотических растений. Он прошел мимо кустов гардении, даже не взглянув на них. Его цель была дальше.

Дверь в библиотеку была приоткрыта. В комнате царил полумрак, освещаемый только догорающими углями в камине. Орлов сидел неподвижно. Его голова была откинута назад, очки сняты и лежали на столике рядом. Глаза были закрыты, но веки мелко подрагивали.

Фрейдин остановился в дверях, затаив дыхание. Он смотрел на это лицо — беззащитное, лишенное своей привычной маски. Без очков Орлов казался моложе и гораздо уязвимее. Тонкие морщинки у глаз, прямая линия носа, плотно сжатые губы...

Роман сделал шаг вперед. Пол не скрипнул, но Виктор всё равно вздрогнул. Его голова резко повернулась в сторону двери.

– Кто здесь? – голос Орлова был хриплым и надтреснутым.

Фрейдин не ответил. Он продолжал медленно приближаться, наслаждаясь тем, как меняется выражение лица Виктора. От настороженности к осознанию, а затем — к чему-то похожему на смирение.

– Фрейдин? – Орлов попытался нащупать трость, но Роман был быстрее. Он перехватил его руку, не давая дотянуться до дерева.

– Не ищите опору там, где её нет, Виктор, – тихо произнес Роман, склоняясь над ним.

Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Фрейдин видел каждую пору на коже Орлова, видел, как расширяются его незрячие зрачки, реагируя на близость другого человека.

– Зачем вы пришли? – прошептал Виктор. Его рука в руке Фрейдина была горячей и влажной. – Дело закрыто.

– Вы ведь знаете, что я пришел не за делом, – Фрейдин отпустил его руку и вместо этого коснулся пальцами его подбородка, заставляя поднять голову. – Я пришел посмотреть, как вы горите.

Орлов судорожно вздохнул.

– Вы сумасшедший.

– Возможно. Но вы — мой соучастник. Вы ведь представляли это, верно? Сидя здесь, один, в темноте. Вы представляли, как я вхожу. Как я касаюсь вас.

Роман переместил руку на шею Орлова, чувствуя, как бешено бьется его пульс. Кадык Виктора снова дернулся под его ладонью.

– Вы дрожите, – констатировал Фрейдин с оттенком жестокого удовлетворения. – Послушный, испуганный пес. Куда же делся великий Виктор Орлов?

– Уйдите... прошу вас... – выдохнул Виктор, но его тело не сделало ни малейшей попытки отстраниться. Напротив, он бессознательно подался навстречу прикосновению.

– Просьба отклонена, – Фрейдин придвинулся еще ближе, так что их дыхание смешалось. – Сегодня правил нет. Сегодня есть только я и вы. И ваша полная, абсолютная беспомощность.

Он медленно, дразняще провел большим пальцем по нижней губе Орлова. Тот всхлипнул — звук, полный боли и невыносимого желания. Еще одна слеза скатилась из-под закрытых век.

– Не плачьте, Виктор, – прошептал Роман, слизывая соленую дорожку с его щеки. – Наказание только начинается.

Фрейдин чувствовал, как его собственное самообладание рушится. Он больше не был отстраненным психологом-консультантом. Он был игроком, который пошел ва-банк и сорвал куш. Он чувствовал власть, почти божественную, над этим сильным и одновременно сломленным человеком.

Он потянул Орлова на себя, заставляя его подняться с кресла. Без трости Виктор пошатнулся, и Фрейдин тут же подхватил его, прижимая к себе.

– Держитесь за меня, – скомандовал он. – Теперь я — ваши глаза. Теперь я — ваша единственная связь с миром.

Орлов вцепился в плечи Фрейдина, комкая ткань его дорогого пиджака. Его лицо уткнулось в шею Романа, и тот почувствовал горячее, прерывистое дыхание.

– Я ненавижу тебя... – прошептал Виктор, срываясь на стон.

– Я знаю, – ответил Фрейдин, запуская руку в его каштановые волосы, разрушая безупречную прическу. – Но это самая сладкая ненависть в вашей жизни. Признайте это.

Он подхватил Орлова под бедра и усадил его на край массивного дубового стола, раздвигая его колени и становясь между ними. Книги и бумаги полетели на пол, но никто не обратил на это внимания.

– Роман... – голос Виктора был полон мольбы.

– Тише, – Фрейдин накрыл его губы своими.

Это был не поцелуй в обычном понимании — это было столкновение, борьба, попытка поглотить друг друга. В нем была горечь обид, азарт преследования и то самое одиночество, которое оба так долго носили в себе. Орлов отвечал с отчаянием утопающего, его руки метались по спине Фрейдина, ища опоры и не находя её нигде, кроме самого Романа.

Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Фрейдин смотрел на Орлова — его губы были припухшими, лицо раскраснелось, а в глазах, несмотря на их незрячесть, читалась такая буря эмоций, что у Романа перехватило дыхание.

– Вы мой, Виктор, – прошептал Фрейдин, расстегивая первую пуговицу на его рубашке. – С этого момента и до тех пор, пока я не решу иначе.

Орлов ничего не ответил. Он только сильнее сжал плечи Романа, закрывая глаза и отдаваясь на волю победителя. В этой темной библиотеке, под аккомпанемент догорающего камина, они оба наконец нашли то, что искали в картах, шахматах и чужих тайнах.

Они нашли свою истину. Горькую, пошлую и абсолютно необходимую.

Фрейдин знал, что завтра он снова будет циничным консультантом, а Орлов — холодным бизнесменом. Но эта ночь принадлежала им. Ночь, где слепота стала даром, а психологическая манипуляция превратилась в высшую форму близости.

– Посмотри на меня, Виктор, – шептал Фрейдин, хотя знал, что это невозможно. – Посмотри на меня своей душой.

И Орлов «смотрел». И то, что он видел в этом безумном психологе, пугало его гораздо меньше, чем та пустота, в которой он жил до этого дня.

Игра была закончена. Но их общая история только начиналась. И ни один метод Фрейда не смог бы объяснить то, что происходило между ними в эту минуту. Это была не психология. Это была одержимость, возведенная в ранг искусства.