← Назад к обзору

Проект папы 2

Эхо Пустоты и Колыбельная из Пепла

Мир больше не дышал. То, что раньше называлось атмосферой, превратилось в густую, серо-багровую взвесь, в которой плавали хлопья омертвевшей органики — то ли пепел сожженных городов, то ли споры гигантского организма, поглотившего планету. Солнце превратилось в тусклое пятно, не способное пробиться сквозь вечные грозовые тучи, изрыгающие черные молнии.

Внутри того, что когда-то было главным залом секретной лаборатории, царил идеальный порядок, пугающий своей стерильностью на фоне глобального хаоса. Уилл Байерс, Король Изнанки, сидел в массивном кресле, которое он сам соткал из застывшей смолы и костей. Его лицо, когда-то мягкое и нежное, теперь казалось высеченным из холодного обсидиана. На его коленях лежала старая, потрепанная книга сказок — единственная вещь, которую он позволил Аилле оставить от «прошлого».

– Папа, они снова скребутся у ворот, – голос Аиллы прозвучал не в ушах, а прямо в сознании Уилла.

Девочка стояла у панорамного окна, которое теперь выходило не на сосновый бор, а на бесконечные пустоши, усеянные телами поверженных титанов из плоти и стали. Она левитировала в паре дюймов над полом, её волосы шевелились, словно живые змеи, под воздействием статического электричества.

– Это просто демогорганы, милая, – ответил Уилл, не поднимая глаз от страниц. – Они голодны, но они знают свое место. Наш мир больше не нуждается в охоте. Он нуждается в созерцании.

Аилла обернулась. Её глаза были абсолютно черными, без белков и зрачков, как два бездонных колодца. В её облике не осталось ничего человеческого, кроме хрупкого детского телосложения.

– Бабушка говорит, что раньше здесь летали птицы, – Аилла плавно опустилась на пол и подошла к Уиллу. – Она говорит, что они пели. Почему монстры не поют?

Уилл закрыл книгу. Глухой звук удара обложки эхом разнесся по залу, заставив тени в углах испуганно метнуться.

– Потому что песня — это крик о помощи или зов любви, – Уилл протянул руку и коснулся щеки дочери. Его пальцы были ледяными, но Аилла не вздрогнула. – Нам больше не нужна помощь. Мы — это всё, что осталось. А любовь... любовь теперь выглядит иначе.

Из тени дальнего коридора вышла пожилая женщина. Зоя, мать той, что когда-то была мимолетным видением в жизни Уилла, теперь носила в себе частицу его собственной мощи. Её кожа светилась бледным, фосфоресцирующим светом, а морщины на лице казались трещинами в древнем мраморе. Она больше не была просто человеком; она была хранителем памяти, живым архивом цивилизации, которую они стерли.

– Ты обещал ей партию в шахматы, Уилл, – тихо сказала Зоя. Её голос вибрировал, вызывая легкое дрожание стекол. – Память — это тоже игра. Если мы перестанем играть, мы растворимся в этой серости.

Уилл едва заметно улыбнулся. Он взмахнул рукой, и в центре зала из самого воздуха материализовался стол. Фигурки на нем не были сделаны из дерева или пластика. Это были миниатюрные, застывшие в агонии копии тех, кого он знал. Майк, Дастин, Лукас, Одиннадцатая... и, конечно же, Мартин Бреннер в роли поверженного короля.

– Ты всегда выбираешь черных, Аилла, – заметил Уилл, садясь напротив дочери. – Почему?

– Потому что черные всегда ходят вторыми, – девочка сосредоточенно уставилась на доску. – Они смотрят, как белые совершают ошибки, думая, что они главные. А потом тьма просто закрывает их.

Она шевельнула пальцем, и фигурка, изображавшая Макс Мэйфилд, плавно передвинулась по клеткам.

– Знаешь, Папа... – Аилла на секунду замерла. – Иногда я слышу их. Тех, кого мы поглотили. Они не кричат. Они шепчут. Бреннер шепчет громче всех. Он всё еще пытается составить план спасения.

Уилл усмехнулся, и этот звук был похож на хруст ломающегося льда.

– Бреннер всегда был мастером иллюзий. Даже в небытии он верит, что может манипулировать реальностью. Но реальность — это мы. Мы съели его мир, Аилла. Мы переварили его амбиции и превратили их в этот вечный покой.

Зоя подошла к окну и приложила ладонь к стеклу. Снаружи, в багровом тумане, промелькнула тень гигантского Истязателя Разума. Он больше не был врагом Уилла; он был его продолжением, его верным псом, охраняющим границы этого мертвого Эдема.

– Ты убил их всех, чтобы спасти их от самих себя? – спросила Зоя, не оборачиваясь. – Или чтобы больше никто не смог причинить тебе боль?

Уилл замер, его рука зависла над фигуркой Майка. На мгновение в его глазах вспыхнула искра — не черная пустота, а тот самый карий блеск маленького мальчика из Хоукинса, который боялся темноты и любил рисовать.

– Боль — это топливо, – ответил он наконец. – Бреннер думал, что он управляет огнем. Но он не понимал, что огонь рано или поздно выжигает всё дотла. Я просто ускорил процесс. Теперь боли нет. Есть только тишина.

– Тишина — это тоже вид боли, – возразила Зоя. – Ты запер нас в вечности, где ничего не меняется.

– Разве это не то, чего хотят все люди? – Уилл поднял взгляд на женщину. – Мир без войн, без потерь, без страха завтрашнего дня? Здесь завтра не наступит никогда. Мы достигли совершенства.

Аилла резко смахнула фигурки с доски. Они не упали на пол, а растворились в воздухе, превратившись в черную пыль.

– Я хочу увидеть портал, – внезапно сказала она. – Тот, что ведет в «никогда». Ты говорил, что за пределами нашего мира есть другие.

Уилл нахмурился. Его власть над Изнанкой была абсолютной, но любопытство Аиллы было единственной переменной, которую он не мог полностью контролировать. Она была его кровью, его силой, и в ней жила та же тяга к неизведанному, которая когда-то погубила Одиннадцатую.

– Там нет ничего, кроме шума, – отрезал он. – Пустые миры, где жизнь даже не начиналась. Тебе достаточно этого места.

– Мне скучно, Папа, – в голосе девочки прорезались капризные нотки, но за ними скрывалась мощь, способная расколоть планету пополам. – Мы играем в эти игры уже сотни лет. Бабушка рассказала мне всё, что знала. Я хочу создать что-то свое.

Уилл встал и подошел к ней. Он был выше, его фигура заслоняла свет багровых молний.

– Создать? Из чего? Здесь нет ничего, кроме нашей воли.

– Я хочу создать новых людей, – прошептала Аилла. – Таких, как Майк или Дастин. Но чтобы они не боялись нас. Чтобы они любили нас по-настоящему, а не потому, что мы их единственные боги.

Уилл почувствовал укол чего-то давно забытого. Жалость? Или, может быть, страх? Он вспомнил, как Бреннер смотрел на них — как на инструменты. Неужели он сам стал таким же?

– Ты не можешь создать душу, Аилла, – мягко сказал он. – Душа — это ошибка эволюции. Это то, что заставляет людей уничтожать друг друга. Мы — чистая энергия. Нам не нужны посредники.

– Тогда почему ты оставил бабушку? – девочка указала на Зою. – Она — посредник. Она — мост между тем, кем ты был, и тем, кто ты есть.

Уилл промолчал. Он оставил Зою, потому что в глубине своей почерневшей сути он всё еще нуждался в свидетельстве. Ему нужно было, чтобы кто-то помнил его имя — не Номер Два, не Король, а Уилл.

– Пойдем со мной, – он протянул руку дочери.

Они вышли из зала и пошли по длинному коридору, стены которого пульсировали в такт сердцебиению Изнанки. Они миновали камеры, где когда-то томились дети, где кричала Одиннадцатая, где Бреннер проводил свои последние часы в неописуемых муках. Теперь здесь было тихо.

Они вышли на крышу лаборатории. Ветер рвал одежду, принося запах озона и гнили. Далеко внизу, в долине, копошились тысячи демогорганов, выстраиваясь в причудливые узоры, повинуясь воле Уилла.

– Смотри, – Уилл указал на горизонт. – Это всё — наш холст. Ты хочешь новой жизни? Хорошо.

Он закрыл глаза и сосредоточился. Земля внизу задрожала. Из почвы начали подниматься колонны из черного камня, сплетаясь в гигантские древовидные структуры. Но это были не деревья. На их ветвях начали созревать коконы, внутри которых пульсировало бледное сияние.

– Это будут наши новые подданные, – произнес Уилл. – Они будут сотканы из нашей памяти и воли Изнанки. Они будут знать только наш голос. Они будут играть в твои игры, Аилла. И они никогда не повесятся в своих камерах от отчаяния.

Аилла завороженно смотрела на рождение новой расы.

– А они будут видеть сны? – спросила она.

– Только те сны, которые мы им позволим, – ответил Уилл.

Зоя, стоявшая позади них, тяжело вздохнула. Она видела, как история повторяется. Один тиран сменил другого, просто масштаб декораций увеличился до размеров вселенной.

– Ты строишь новую тюрьму, Уилл, – сказала она так тихо, что её услышал только ветер. – И ты в ней — самый главный заключенный.

Уилл не ответил. Он смотрел на молнии, танцующие в небесах, и чувствовал, как внутри него ворочается пустота. Он победил. Он убил своего создателя, он отомстил миру, который его отверг. Он стал отцом, богом и судьей.

– Папа, смотри! – воскликнула Аилла.

Один из коконов внизу лопнул, и из него выбралось существо, отдаленно напоминающее человека, но с кожей цвета пепла и длинными, тонкими пальцами. Оно подняло голову к небу и издало долгий, мелодичный звук.

Это не был крик. Это была песня.

Уилл вздрогнул. Песня была печальной, полной тоски по чему-то, чего это существо никогда не знало. Оно пело о зелени лесов, о тепле солнца, о вкусе чистой воды.

– Откуда оно это знает? – прошептал Уилл, чувствуя, как его контроль над реальностью на долю секунды ослабевает.

– Это коллективное бессознательное, – отозвалась Зоя, подходя к краю крыши. – Ты поглотил их души, Уилл. Но ты не смог их стереть. Они живут в тебе, в Аилле, а теперь и в этих созданиях. Ты хотел тишины, но ты создал хор.

Уилл взмахнул рукой, готовый уничтожить существо, посмевшее нарушить его покой этой невыносимой красотой. Но Аилла перехватила его запястье. Её хватка была железной.

– Не надо, – сказала она, и в её черных глазах отразилась вспышка молнии. – Мне нравится. Это лучше, чем шахматы.

Уилл посмотрел на дочь и увидел в ней отражение Генри Крила. Ту же фанатичную жажду созидания через разрушение, ту же убежденность в собственном праве перекраивать мир. Он понял, что круг замкнулся. Он воспитал монстра, который однажды поглотит и его самого.

Но сейчас, в этот бесконечный миг вечности, он просто стоял на крыше разрушенного мира и слушал, как его новое творение поет о мире, которого больше нет.

– Хорошо, – сдался он, опуская руку. – Пусть поют.

Они стояли втроем — Король, его Наследница и их Память. Тьма вокруг них стала чуть менее холодной, а молнии — чуть менее яростными. Внизу, один за другим, лопались коконы, и сотни голосов подхватывали печальную мелодию.

Это был конец человечества. Но это было начало чего-то другого. Мрачного, странного и бесконечного.

– Твой ход, Аилла, – прошептал Уилл, глядя в бездну.

– Мой ход, – эхом отозвалась она.

И над мертвой планетой, в сиянии черных молний, началась самая долгая игра в истории мироздания. Игра, в которой не могло быть победителей, потому что время остановилось, а смерть стала единственной формой жизни.

Уилл Байерс, Номер Два, мальчик, который когда-то просто хотел вернуться домой, наконец-то был дома. В самом сердце Изнанки. Навсегда.