← Назад к обзору

Пропущенный день

Золото, сталь и яд ревности

Залы Заполярного дворца всегда казались Панталоне слишком просторными для того, чтобы в них можно было спрятать что-то по-настоящему ценное. Здесь каждый шаг отдавался эхом, а каждый шепот множился в зеркальных сводах, превращаясь в достояние общественности. Девятый Предвестник ненавидел отсутствие приватности, но еще больше он ненавидел, когда на его личную территорию посягали те, кто не имел на это ни малейшего права.

Сегодняшний вечер должен был стать триумфом эстетики. Панталоне, окончательно оправившийся после болезни, организовал небольшой прием в честь успешного завершения торгового пакта с Фонтейном. Он был облачен в безупречный костюм глубокого винного цвета, расшитый золотыми нитями, а его длинные волосы были перехвачены заколкой с редким сапфиром. Он чувствовал себя на пике формы — расчетливым, холодным и бесконечно элегантным.

Но всё его самообладание дало трещину в тот момент, когда он вошел в малую бальную залу.

У высокого окна, через которое лился призрачный свет луны, стояла Люмин. Она выглядела ослепительно в платье цвета утренней зари, которое он лично заказал у лучших модисток Снежной. Но не красота девушки заставила Панталоне замереть, сжимая в руке бокал с дорогим вином так сильно, что тонкое стекло жалобно звякнуло.

Рядом с ней, непозволительно близко, стоял Чайльд.

Одиннадцатый Предвестник, как всегда, игнорировал любые правила приличия. Его рыжие волосы были растрепаны, маска Фатуи сдвинута набок, а на губах играла та самая дерзкая, мальчишеская улыбка, которая так раздражала Панталоне своей искренностью. Тарталья что-то увлеченно рассказывал, активно жестикулируя, и в какой-то момент его рука — та самая рука, что привыкла сжимать клинки и луки — непринужденно опустилась на плечо Люмин.

Панталоне почувствовал, как внутри него закипает не просто гнев, а нечто темное, вязкое и ядовитое. Это была ревность собственника, обнаружившего вора в своей сокровищнице.

– О, Люмин, ты просто обязана поехать со мной на подледную рыбалку в эти выходные! – Голос Тартальи долетел до Панталоне сквозь шум толпы. – Обещаю, это будет куда веселее, чем сидеть в душных кабинетах и слушать лекции о процентных ставках. Ты же создана для приключений, а не для того, чтобы пылиться в архивах!

Люмин тихо рассмеялась, и этот звук полоснул Панталоне по сердцу острой бритвой.

– Аякс, ты же знаешь, я не очень люблю холод, – ответила она, поправляя прядь волос. – Но твое предложение звучит заманчиво.

– Заманчиво? – Тарталья сделал шаг еще ближе, так что их плечи соприкоснулись. – Да это будет легендарно! Я покажу тебе такие места, о которых наш «дорогой коллега» Панталоне даже в книгах не читал. Он ведь дальше своего сейфа ничего не видит.

Панталоне не стал дожидаться продолжения этого возмутительного диалога. Он двинулся через зал, и толпа гостей инстинктивно расступалась перед ним, чувствуя исходящую от мужчины ледяную угрозу. Его шаги были бесшумными, как у хищника, выслеживающего добычу.

– Какое трогательное проявление товарищества, – произнес Панталоне, возникая за спиной Тартальи. Его голос был подобен шелку, под которым скрыта удавка. – Не знал, Одиннадцатый, что в твоем плотном графике бессмысленных сражений нашлось время для... светских бесед.

Тарталья обернулся, ничуть не смутившись. Напротив, его улыбка стала еще шире, приобретая вызывающий оттенок.

– А, Регент! – воскликнул он, не убирая руки с плеча Люмин. – Рад видеть, что ты наконец восстал из мертвых. Мы тут как раз обсуждали, что Люмин засиделась в твоем золотом замке. Ей нужен глоток свежего воздуха и немного настоящего драйва, а не твои бесконечные счета и дегустации чая.

Панталоне перевел взгляд на руку Чайльда. Его глаза за стеклами очков опасно сузились.

– Свежий воздух — вещь полезная, – процедил он, делая шаг вперед и буквально вклиниваясь в пространство между ними. – Но боюсь, Одиннадцатый, твои представления о «драйве» слишком примитивны для человека с таким изысканным вкусом, как у Люмин. И, пожалуйста... убери свою руку. Ты пачкаешь ткань её платья. Оно стоит больше, чем всё твое снаряжение вместе взятое.

Тарталья хмыкнул, но руку всё же убрал, засунув ладони в карманы.

– Опять ты о деньгах, Панталоне. Ты хоть когда-нибудь думаешь о чем-то другом? Люмин — не одна из твоих облигаций, которую можно запереть в сейфе и любоваться по вечерам. Она свободная душа.

– Именно поэтому она находится здесь, со мной, – Панталоне собственническим жестом взял Люмин за руку, переплетая свои длинные пальцы с её. – По доброй воле. А не по принуждению к «легендарной рыбалке», которая, я уверен, закончится тем, что ты опять ввяжешься в драку с каким-нибудь руинным молотильщиком.

Люмин посмотрела на Панталоне, заметив, как побелели его костяшки пальцев. Она видела эту бурю в его глазах и не могла решить, забавляет её эта сцена или пугает.

– Мальчики, перестаньте, – мягко сказала она, пытаясь разрядить обстановку. – Мы просто разговаривали. Аякс рассказывал о своей семье в Морепеске.

– О, я уверен, его рассказы общирны и полны... специфических подробностей, – ядовито заметил Панталоне, не сводя глаз с Тартальи. – Но у нас с Люмин был запланирован танец. И я не намерен заставлять даму ждать из-за чьих-то ностальгических порывов.

Тарталья выдержал его взгляд, и на мгновение в бальной зале воцарилась тишина, в которой отчетливо слышался лязг невидимых клинков. Два Предвестника, два полюса Фатуи — грубая сила и изощренный расчет — столкнулись из-за девушки, которая принадлежала обоим мирам и в то же время никому.

– Что ж, танец так танец, – наконец произнес Чайльд, отступая на полшага. – Но помни, Регент: золото может блестеть, но оно не греет в настоящую бурю. Люмин, я буду ждать твоего ответа насчет выходных. Не дай этому зануде превратить тебя в статую.

С этими словами Одиннадцатый Предвестник отвесил шутливый поклон и, подмигнув Люмин, растворился в толпе, оставив после себя шлейф дерзости и невысказанного вызова.

Панталоне остался стоять, всё еще сжимая руку Люмин. Его дыхание было неровным, а на щеках проступил гневный румянец.

– Ты позволила ему трогать тебя, – произнес он низким, вибрирующим от напряжения голосом, когда они остались относительно одни. – Ты улыбалась ему так, будто его глупые шутки действительно имеют значение.

– Панталоне, ты ведешь себя как ребенок, – Люмин вздохнула, пытаясь высвободить руку, но он лишь крепче сжал её. – Тарталья — мой друг. Он всегда был таким, ты же знаешь. Это просто его манера общения.

– Это манера хищника, который метит территорию, – отрезал он, резко притягивая её к себе. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её. – Он смотрит на тебя так, будто ты — трофей, который можно завоевать силой. Он не понимает твоей ценности, Люмин. Для него ты — очередной вызов, очередная битва.

– А для тебя? – она смело встретила его взгляд. – Я для тебя тоже ценный актив? Редкий экземпляр в твоей коллекции?

Панталоне замер. Его гнев на мгновение сменился растерянностью, которую он тут же скрыл за маской высокомерия.

– Ты — единственное, что я не могу оценить, – прошептал он, и в его голосе проскользнула та самая уязвимость, которую она видела во время его болезни. – И именно поэтому мысль о том, что кто-то вроде этого неотесанного вояки может касаться тебя, сводит меня с ума. Я собственник, Люмин. Я предупреждал тебя. Я не делюсь тем, что считаю своим.

– Я не вещь, Панталоне, – она положила свободную руку ему на грудь, чувствуя, как бешено колотится его сердце под тонким шелком. – И ты не можешь запретить мне общаться с людьми. Твоя ревность... она душит.

– Она защищает, – поправил он, чуть смягчая хватку, но не отпуская её. – Я видел, как он смотрел на твое платье. Я видел, как он пытался очаровать тебя своей простотой. Он хочет увести тебя из моего мира в свой — мир грязи, крови и бессмысленного риска. Ты думаешь, я позволю этому случиться?

– Ты слишком всё драматизируешь, – Люмин покачала головой, но в глубине души ей льстила эта неистовая страсть. – Мы просто друзья. И рыбалка — это не измена твоим идеалам красоты.

– С ним — измена, – Панталоне прищурился. – Завтра я закажу тебе новый гардероб. И украшения. Такие, чтобы у Одиннадцатого глаза вылезли из орбит от осознания того, насколько ты недосягаема для него.

– Панталоне! – Люмин возмущенно вскинула брови. – Ты не купишь мою преданность платьями.

– Я не покупаю преданность, – он наконец отпустил её руку, но только для того, чтобы обнять за талию, обозначая свои права перед всем залом. – Я лишь создаю оправу, достойную бриллианта. Пойдем. Мы танцуем. И я хочу, чтобы каждый в этом дворце, включая рыжего выскочку, видел, кому ты принадлежишь на самом деле.

Музыка сменилась на медленный, торжественный вальс. Панталоне повел Люмин в центр зала с такой грацией и властностью, что разговоры вокруг стихли. Он танцевал безупречно, контролируя каждое движение, каждый поворот. Его взгляд был прикован к Люмин, игнорируя всех остальных.

В какой-то момент, когда они проплывали мимо колонны, за которой стоял Тарталья, Панталоне слегка наклонился к уху девушки и произнес достаточно громко, чтобы Одиннадцатый мог услышать:

– Ты выглядишь божественно, дорогая. И я счастлив, что завтрашний вечер мы проведем в моей опере, в закрытой ложе, где никто не посмеет прервать наше уединение своими рассказами о рыбе.

Люмин заметила, как Чайльд в тени колонны сжал кулаки, а его улыбка на мгновение превратилась в оскал. Но Панталоне уже увлек её дальше, в вихрь танца, чувствуя вкус маленькой победы.

Когда танец закончился, он не отпустил её. Вместо этого он повел её к выходу на террасу, подальше от любопытных глаз. Холодный воздух Снежной мгновенно охладил их разгоряченную кожу.

– Ты всё еще злишься? – спросила Люмин, глядя на то, как он поправляет свои очки.

– Я не злюсь, – Панталоне повернулся к ней, и в свете луны его лицо казалось высеченным из мрамора. – Я просто напоминаю себе, что в этом мире за всё нужно бороться. Даже за то, что уже кажется твоим.

Он подошел ближе и взял её лицо в свои ладони. Его перчатки были прохладными, но прикосновение — обжигающим.

– Обещай мне одну вещь, Люмин, – его голос стал серьезным, лишенным иронии.

– Какую?

– Никогда не принимай подарков от него. И не езди на эту чертову рыбалку. Если тебе нужны приключения — я куплю тебе целый остров в Инадзуме. Если тебе нужен адреналин — я позволю тебе управлять моими счетами в день кризиса. Но не ищи этого у него.

Люмин посмотрела в его глаза, полные собственнической муки и странной, болезненной нежности. Она поняла, что для этого человека любовь была неразрывно связана с обладанием. Он не умел по-другому. Его мир состоял из ценностей, которые нужно охранять, и активов, которые нужно приумножать. И она стала его самым главным, самым непредсказуемым активом.

– Хорошо, – тихо ответила она. – Я не поеду на рыбалку. Но только потому, что я действительно не люблю холод. А не потому, что ты мне запретил.

Панталоне удовлетворенно выдохнул, и его плечи наконец расслабились.

– Этого достаточно, – он склонился и запечатлел на её лбу долгий, почти ритуальный поцелуй. – Для начала.

Они стояли на террасе, глядя на заснеженные шпили дворца. Панталоне обнимал её со спины, укрывая полами своей тяжелой шубы, словно защищая от всего мира. Он знал, что Тарталья не отступит так просто — Одиннадцатый любил хорошие битвы. Но Панталоне был готов к долгой осаде. Он был банкиром, и он знал: в конечном итоге побеждает тот, у кого больше терпения и ресурсов.

А его главным ресурсом была Люмин. И он не собирался допустить ни единого цента убытка в этой самой важной сделке своей жизни.

– Знаешь, – прошептал он ей в волосы, – то платье, что на тебе... я передумал. Завтра мы его сожжем.

– Что?! Почему? – Люмин попыталась обернуться.

– Потому что он к нему прикасался, – просто ответил Панталоне, и в его голосе снова прозвучал тот самый яд ревности, который делал его таким невыносимым и таким... его. – Я закажу тебе точно такое же, но из шелка, который еще не видел человеческих рук. Только моих.

Люмин только покачала головой, понимая, что спорить бесполезно. Девятый Предвестник Фатуи был неисправим. Но в этом ледяном мире Снежной его пылающая, почти безумная ревность была единственным, что по-настоящему согревало её сердце. Она прижалась к нему плотнее, слушая, как где-то в глубине дворца затихает музыка, уступая место тишине долгой полярной ночи, которую они теперь делили на двоих.