← Назад к обзору

Пропущенный день

Сплетение нитей и золото сердца

– Панталоне, если ты еще раз взглянешь на эти бумаги, я клянусь, что скормлю их твоему любимому ручному какаду, – голос Люмин прозвучал из глубины кресла у камина, прерывая уютную тишину спальни.

Девятый Предвестник замер, занеся перо над очередным отчетом о поставках пушнины из Снежной. Он медленно поднял взгляд, поправляя очки на переносице. Его бледное лицо, всё еще хранившее следы недавней усталости, освещалось лишь мягким золотистым светом ламп.

– Дорогая, это не просто бумаги, это логистическая цепочка, от которой зависит благосостояние трех торговых гильдий, – он попытался вернуть голосу привычную назидательность, но в присутствии Люмин его чопорность всегда давала трещину. – К тому же, мой какаду предпочитает отборные семена, а не сухой пергамент.

– Твоим гильдиям полезно будет подождать до утра, – Люмин поднялась, откладывая в сторону небольшую корзинку, которую она до этого усердно прятала в складках своего платья. – У меня есть кое-что для тебя. И это... это не контракт и не вексель.

Панталоне заинтригованно приподнял бровь. Он привык к подношениям. Ему дарили редкие антикварные вазы из Ли Юэ, инкрустированные кинжалы из Сумеру и даже акции винокурен Мондштадта. Он знал цену всему: весу золота, чистоте камней, редкости шелка. Но когда Люмин подошла к нему, пряча руки за спиной, он почувствовал странное, почти забытое волнение, которое не купишь ни за какие миллионы моры.

– Ты выглядишь подозрительно одухотворенной, – заметил он, откладывая перо и полностью разворачиваясь к ней. – Неужели ты решила подарить мне голову какого-нибудь монстра из Бездны? Надеюсь, она хотя бы вписывается в интерьер моей гостиной.

– Фу, Панталоне, какой ты циничный, – она легонько щелкнула его по носу, заставив банкира возмущенно моргнуть. – Закрой глаза. И не подглядывай, иначе я передумаю.

Он послушно зажмурился, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке. В комнате пахло корицей, воском и тем особым ароматом странствий, который всегда сопровождал Люмин. Он услышал шорох ткани, а затем почувствовал, как на его шею легло что-то мягкое, теплое и удивительно легкое.

– Можешь открывать, – прошептала она, отступая на шаг.

Панталоне открыл глаза и посмотрел вниз. На его безупречной шелковой рубашке лежал длинный шарф. Он не был похож на те изделия из кашемира или лисьего меха, которые обычно носил Предвестник. Этот шарф был связан вручную из необычайно мягкой шерсти глубокого полуночно-синего цвета, переплетенной с тонкими золотыми нитями. Узор был сложным, напоминающим морозные узоры на стеклах Снежной или, возможно, витиеватые линии на старинных монетах.

Он коснулся ткани длинными тонкими пальцами. Работа была не идеальной — в паре мест петли были чуть свободнее, чем следовало бы, — но именно эта «неидеальность» делала вещь живой.

– Ты... ты сделала это сама? – голос банкира, обычно твердый и уверенный, на мгновение дрогнул.

– Сама, – Люмин чуть покраснела, переминаясь с ноги на ногу. – Я начала еще тогда, когда ты лежал с температурой. Помнишь, я сидела у твоей постели? Ты спал, а я... мне нужно было чем-то занять руки, чтобы не сойти с ума от беспокойства. Шерсть я достала у одного торговца из Фонтейна, он клялся, что она согреет даже в самую лютую метель. А золотые нити... это из моих запасов.

Панталоне молчал. Он смотрел на шарф, и в его голове лихорадочно крутились цифры, которые он так любил. Он пытался оценить стоимость шерсти, время, затраченное на работу, рыночную цену ручного труда... Но расчеты не сходились. Формула ломалась на переменной под названием «забота».

– Это... – он запнулся, подбирая слова. – Это совершенно нерационально, Люмин. Ты потратила десятки часов своего времени, которое могла бы использовать для выполнения поручений Гильдии или поиска своего брата. С точки зрения эффективности...

– Панталоне, замолчи, – она подошла ближе, обхватывая его лицо ладонями. – Просто скажи, тебе нравится? Или он слишком колючий для твоей нежной кожи?

Он посмотрел в её золотистые глаза, в которых сейчас отражалось всё его богатство, все его амбиции и вся его скрытая за маской иронии потребность в тепле. Он медленно поднял руки и накрыл её ладони своими.

– Он бесценен, – прошептал он, и это не было преувеличением. – За всю мою жизнь я не держал в руках ничего более дорогого.

Он привлек её к себе, утыкаясь лицом в её плечо, вдыхая запах её волос. Шарф на его шее казался не просто предметом одежды, а кольчугой, защищающей его от холодного, расчетливого мира, который он сам же и создал вокруг себя.

– Я ведь знаю, что ты любишь всё самое лучшее, – продолжала Люмин, прижимаясь к нему. – Всё самое дорогое и изысканное. Я боялась, что самодельная вещь покажется тебе... недостойной твоего статуса.

– Мой статус — это всего лишь цифры на бумаге, – Панталоне отстранился, его взгляд стал необычайно серьезным. – Ты дала мне то, что я никогда не мог купить. Ты дала мне свое время. Свои мысли. Свое тепло, вплетенное в эти нити. Знаешь, в банковском деле есть понятие «невозвратные инвестиции». Но это... это самый высокий процент, который я когда-либо получал.

Он подошел к зеркалу в золоченой раме и поправил шарф. Темно-синий цвет идеально подчеркивал его черные волосы и бледность кожи, а золотые нити поблескивали, словно настоящие сокровища.

– Я буду носить его завтра на совете Предвестников, – заявил он с такой гордостью, будто собирался продемонстрировать корону Царицы.

– Что?! – Люмин рассмеялась. – Панталоне, тебя же засмеют! Дотторе скажет, что ты впал в детство, а Арлекино решит, что у тебя закончилась мора на нормальных портных.

– Пусть говорят, – он хищно прищурился, и в его глазах снова вспыхнул тот самый опасный огонек ревнивого собственника. – Они будут завидовать. Потому что ни у кого из них нет ничего подобного. У них есть золото, добытое кровью и обманом. А у меня есть золото, созданное любовью. К тому же, если Дотторе посмеет прокомментировать мой гардероб, я просто подниму процентную ставку по его кредитам на исследования. Посмотрим, как он будет смеяться тогда.

Люмин покачала головой, восхищаясь тем, как быстро он вернулся к своему привычному образу вредного банкира, но она видела, как бережно его пальцы продолжают поглаживать вязаное полотно.

– Ты неисправим, – сказала она, обнимая его за талию.

– Я просто знаю цену вещам, – он наклонился и нежно поцеловал её в лоб. – И ты, моя дорогая Путешественница, — самая дорогая вещь в моей коллекции. Хотя нет... «вещь» — это неправильно. Ты — мой единственный партнер, с которым я готов делить прибыль.

Он подошел к своему рабочему столу и одним резким движением смахнул все отчеты и документы в ящик. Перо с тихим стуком упало на пол.

– Что ты делаешь? – удивилась Люмин.

– Закрываю банк на сегодня, – Панталоне взял её за руку, переплетая свои пальцы с её. – У меня есть новый шарф, камин, который еще не прогорел, и женщина, которая потратила на меня свое золото. Работа может подождать. Мир может подождать. Сегодня вечером я хочу наслаждаться своими «активами».

Они устроились на диване перед камином. Панталоне так и не снял шарф, кутаясь в него, словно в самую дорогую мантию. Он рассказывал ей истории о своих первых сделках, о том, как он учился видеть ценность там, где другие видели мусор, но его голос звучал мягко, без тени привычного высокомерия.

– Знаешь, – произнес он, когда пламя в камине начало затихать, превращаясь в уютные красные угли. – В Ли Юэ говорят, что золото — это кровь земли. Но я думаю, они ошибаются.

– Почему? – Люмин подняла голову с его плеча.

– Потому что золото холодно. Оно не согревает, когда ты болен. Оно не держит тебя за руку, когда тебе одиноко. Оно не вяжет тебе шарфы в тишине ночи. Настоящее золото — это то, что мы носим внутри. И ты, кажется, нашла способ выплеснуть его наружу.

Люмин улыбнулась, закрывая глаза. Она чувствовала, как его рука нежно поглаживает её по волосам. В этой комнате, скрытой от интриг Фатуи и ледяных ветров Снежной, Девятый Предвестник наконец-то обрел то, что искал всю жизнь, но не мог найти ни в одном хранилище мира.

– Я подарю тебе еще что-нибудь, – пробормотала она, засыпая. – Может быть, варежки...

– Только если они будут с золотыми нитями, – сонно отозвался Панталоне, прижимая её к себе. – Я всё-таки банкир, Люмин. У меня есть репутация, которую нужно поддерживать.

На следующее утро весь Заполярный дворец гудел от слухов. Девятый Предвестник Панталоне явился на официальный прием в странном, явно самодельном шарфе. Он шел по залам с таким видом, будто на нем был наряд стоимостью в годовой бюджет Мондштадта.

Когда Тарталья, не удержавшись, попытался подшутить над его «новым стилем», Панталоне лишь холодно улыбнулся, поправил очки и произнес:

– Видишь ли, Одиннадцатый, есть вещи, которые ты никогда не сможешь понять. Ты привык брать силу в бою. А я... я предпочитаю получать её в подарок. Этот шарф стоит дороже, чем все твои победы. Потому что он создан руками, которые никогда не предадут.

Чайльд лишь недоуменно пожал плечами, глядя вслед удаляющемуся банкиру. Он не заметил, как из кармана Панталоне выглядывал край того самого темно-синего шарфа, золотые нити которого сияли на солнце ярче любого настоящего золота.

В своем кабинете, оставшись один, Панталоне первым делом снял шарф и аккуратно уложил его в специальный бархатный футляр, где обычно хранил самые ценные документы. Он коснулся пальцами узора, вспоминая тепло рук Люмин.

– Бесценно, – прошептал он сам себе.

Затем он сел за стол, достал перо и открыл новый реестр. Но вместо цифр и графиков он на мгновение замер, глядя на чистый лист. Его жизнь всегда была сбалансированным счетом, где прибыль должна была превышать убытки. Но теперь он понял, что самая выгодная сделка в его жизни — это та, в которой он отдал свое сердце, а взамен получил обычный вязаный шарф.

И, по его расчетам, он остался в огромном выигрыше.

– Люмин, – позвал он, когда дверь в кабинет открылась. – Я тут подумал... Нам нужно обсудить дизайн тех варежек. И я настаиваю на подкладке из шелка. Мои руки заслуживают только самого лучшего, не так ли?

Люмин вошла, неся поднос с чаем, и её смех заполнил комнату, прогоняя тени и холод. Панталоне улыбнулся в ответ — искренне, без тени иронии. Его золото было рядом с ним, и на этот раз он точно знал, что оно никогда не обесценится.