← Назад к обзору

Пропущенный день

Шелк, грех и золото в оправе

– Люмин, душа моя, я настаиваю на том, что этот оттенок индиго слишком вульгарен для твоего подтона кожи. Он кричит о достатке, но шепчет о безвкусице. А мы здесь не для того, чтобы шептаться.

Панталоне сидел в глубоком бархатном кресле, закинув ногу на ногу. В его руке покоилась тонкая чашка из костяного фарфора, наполненная редким сортом чая, аромат которого смешивался с запахом дорогой пудры и новой ткани. Личное ателье Предвестника, скрытое в недрах одного из его особняков, сегодня превратилось в поле битвы между безупречным вкусом банкира и природным упрямством Путешественницы.

– Панталоне, это уже шестое платье, – донесся голос Люмин из-за тяжелой парчовой ширмы. – Мы здесь уже три часа. Портнихи падают от усталости, а я чувствую себя куклой в витрине «Северного королевства».

– Качество требует жертв, – невозмутимо отозвался он, поправляя очки. – И раз уж я сжег то недоразумение, в котором тебя посмел коснуться Одиннадцатый, я обязан восполнить потерю чем-то... монументальным. Выходи. Я хочу видеть атлас.

Ширма отодвинулась, и Люмин шагнула на невысокий подиум. Платье из тяжелого атласа цвета «шампань» облегало её фигуру, словно вторая кожа. Корсет, расшитый вручную мельчайшим речным жемчугом, подчеркивал тонкую талию, а глубокий вырез на спине открывал безупречную линию позвоночника.

Панталоне замер. Чашка замерла в сантиметре от его губ. Его взгляд, обычно расчетливый и холодный, потемнел, медленно скользя по золотистым волосам, открытым плечам и ткани, которая при каждом движении переливалась, точно расплавленное серебро.

– Ну? – Люмин неловко повела плечами. – Опять не тот оттенок? Или жемчуг недостаточно крупный?

– Оно... приемлемо, – голос Панталоне стал на октаву ниже, приобретая ту самую хрипотцу, которая появлялась у него только в моменты крайнего волнения. – Но к нему нужны сапфиры. Много сапфиров. Чтобы подчеркнуть холод твоих глаз, когда ты злишься на мою расточительность.

– Ты неисправим, – Люмин вздохнула, но в её глазах промелькнула искра удовольствия. Ей нравилось, как он смотрел на неё — не как на трофей, а как на нечто священное, что он жаждал защитить и украсить. – Ладно, это мы берем. Что дальше?

– Дальше, – Панталоне поднялся, его длинные черные волосы шелком рассыпались по плечам, когда он подошел к вешалке, где висела последняя коробка, доставленная сегодня утром специальным курьером из Фонтейна. – Дальше то, что не предназначено для чужих глаз. Подарок, который я заказал лично, без участия этих утомительных модисток.

Он протянул ей сверток, завернутый в черную папиросную бумагу. Люмин коснулась ткани — она была почти невесомой, прохладной и пугающе тонкой.

– Это... – она замялась, заглядывая внутрь. – Панталоне, это ведь не платье для приема.

– Верно, – он склонился к её уху, обдавая жаром. – Это то, в чем я хочу видеть тебя сегодня вечером, когда метель за окном станет слишком громкой. Иди. Примерь. Я хочу убедиться, что мастер не ошибся в мерках, которые я снимал с тебя... по памяти.

Люмин вспыхнула, но послушно скрылась за ширмой. Панталоне вернулся в кресло, но на этот раз он не притронулся к чаю. Он ждал. Его пальцы нервно постукивали по подлокотнику. Ревность, которая терзала его последние дни, теперь трансформировалась в острое, почти болезненное желание утвердить свою власть над этой девушкой единственным способом, который не требовал подписей и печатей.

Минуты тянулись мучительно долго. Тишина в ателье стала густой, как патока. Наконец, послышался шорох отодвигаемой ткани.

Люмин вышла.

Это было не платье. Это был черный кружевной пеньюар, созданный из тончайшей паутины фонтейнского кружева и прозрачного шелка. Ткань едва прикрывала тело, оставляя простор для воображения и одновременно подчеркивая каждую линию. Золотистые волосы Люмин рассыпались по прозрачным плечам, а её кожа в тусклом свете ламп казалась фарфоровой. Она выглядела вызывающе, горячо и в то же время невыносимо нежно.

– Панталоне... – начала она, прикрывая грудь руками, чувствуя себя слишком обнаженной под его тяжелым взглядом. – Это слишком. Я не думаю, что...

Он не дал ей закончить. Банкир поднялся с кресла с такой стремительностью, что фарфоровая чашка со звоном перевернулась, заливая ковер темным пятном. В три шага он оказался на подиуме. Его лицо было бледным, а глаза за стеклами очков горели таким пламенем, что Люмин невольно отступила назад.

– Слишком? – Его голос вибрировал от сдерживаемой страсти. – Это единственное во всем мире, что достойно тебя.

Он схватил её за талию, притягивая к себе так резко, что она охнула, упершись ладонями в его грудь. Панталоне не церемонился. Он буквально затащил её обратно за тяжелую ширму гардеробной, отсекая их от остального мира. Пространство здесь было тесным, наполненным запахом её кожи и ароматом новых тканей.

– Ты... – он прижал её к стене, его руки запутались в её волосах, заставляя запрокинуть голову. – Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. Все мои расчеты, все мои планы... всё рассыпается в прах, когда я вижу тебя такой.

– Панталоне, там люди... – прошептала она, хотя её сердце уже пустилось вскачь, отвечая на его близость.

– Мне плевать на людей. Пусть весь банк сгорит, пусть Царица объявит мне войну, – он сорвал с лица очки, отбрасывая их куда-то в сторону. – Сейчас существуешь только ты. Моё золото. Моя погибель.

Он впился в её губы страстным, почти яростным поцелуем. В нём не было и тени той чопорности и изысканности, которые он демонстрировал на балах. Это был поцелуй собственника, человека, который наконец нашел сокровище, за которое готов убить. Его язык исследовал её рот с жадностью голодающего, а руки блуждали по тонкому кружеву пеньюара, сминая его и оставляя горячие следы на коже.

Люмин застонала, обвивая его шею руками. Она чувствовала, как его тело дрожит от напряжения, как его сердце бьется в унисон с её собственным. Его худоба сейчас казалась ей воплощением скрытой силы. Панталоне кусал её губы, переходя к шее, оставляя там метки, которые завтра не скроет ни один воротник.

– Ты только моя, – рычал он ей в кожу, его пальцы сжали её бедра, приподнимая, заставляя обхватить его ногами за талию. – Повтори это.

– Твоя... – выдохнула Люмин, задыхаясь от натиска его ласк. – Только твоя, глупый ты банкир.

– Не называй меня так, – он снова накрыл её рот поцелуем, глубоким и властным. – Зови меня по имени. Я хочу слышать его только от тебя.

– Панталоне... – прошептала она, и это имя прозвучало как молитва.

Он прижал её еще крепче, чувствуя, как кружево пеньюара трещит под его напором. В этой тесной гардеробной, среди шелков и бархата, Девятый Предвестник окончательно потерял контроль над своим самым ценным активом — самим собой. Он целовал её так, словно пытался выпить саму её душу, забрать её в свое безраздельное владение, запереть в золотой клетке своих чувств.

Его руки скользнули под ткань, лаская её с такой неистовой нежностью, что Люмин зажмурилась, полностью отдаваясь во власть этого человека. Панталоне был ненасытен. Каждое её движение, каждый вздох вызывали в нем новую волну ревности и обожания.

– Я никогда не отпущу тебя, – шептал он между поцелуями, его голос был сорванным и низким. – Слышишь? Никогда. Никакие герои, никакие Предвестники... я уничтожу любого, кто посмеет взглянуть на тебя.

– Тебе придется сначала уничтожить меня, – Люмин улыбнулась сквозь пелену страсти, касаясь его щеки. – Потому что я никуда не собираюсь уходить.

Он замер, глядя на неё сверху вниз. Его волосы были растрепаны, лицо раскраснелось, а в глазах стояли слезы — не от печали, а от переизбытка того, что он так долго держал под замком. Панталоне уткнулся лбом в её плечо, пытаясь выровнять дыхание.

– Ты — самое дорогое, что я когда-либо приобрел, – тихо произнес он, и в этом признании было больше правды, чем во всех его финансовых отчетах. – И я готов платить за это каждую секунду своей жизни.

– Тогда перестань считать убытки и просто люби меня, – Люмин притянула его лицо к себе для последнего, долгого и нежного поцелуя.

За ширмой послышался осторожный кашель одной из портних, решившейся напомнить о своем существовании. Панталоне резко выпрямился, его взгляд мгновенно стал стальным.

– Вон! – крикнул он, не оборачиваясь. – Все вон из ателье! Если кто-то останется в этом крыле через минуту — я лично позабочусь о том, чтобы ваши счета были аннулированы навсегда!

Послышался топот торопливых шагов, хлопанье дверей и, наконец, благословенная тишина. Панталоне повернулся к Люмин, на его губах играла та самая опасная, хищная улыбка, которую так боялись его враги.

– Кажется, мы остались одни, – он медленно начал развязывать пояс на своем шелковом халате. – И у нас еще много вещей, которые нужно... примерить.

– Ты невыносим, Панталоне, – Люмин рассмеялась, притягивая его к себе за воротник.

– Я просто знаю цену времени, – ответил он, прежде чем снова утонуть в её объятиях, забывая о золоте, о Фатуи и о всем мире, который лежал у его ног, но не стоил и одного волоска на голове этой девушки.

В этот вечер в ателье Девятого Предвестника не было места цифрам. Только шелк, только страсть и только золото её волос, которое сияло в полумраке ярче любых сокровищ Тейвата. Панталоне наконец-то понял: настоящую ценность нельзя запереть в сейфе. Её можно только чувствовать на своих губах, удерживать в своих руках и оберегать всем сердцем, которое, как оказалось, умело не только считать, но и бесконечно, безумно любить.