Прошлое, пришедшее в настоящее
Швы на разорванном шелке
Запах застоявшейся дождевой воды смешался с едким, душным ароматом свежей крови — этот запах Наоми знала лучше, чем собственное имя.
Он въедался в поры, в халат, в пальцы после многочасовых смен в приемном отделении поликлиники Аоки, куда периодически привозили жертв ночных разборок из неблагополучных районов. Но сейчас этот металлический, липкий дух заполнял ее собственную прихожую, оскверняя редкий, выстраданный домашний покой.
– Манджиро... – сорвалось с ее губ беззвучным выдохом.
Секунда на оцепенение. Не больше. В операционной промедление в секунду стоило человеку жизни; в полутемном коридоре на границе Синдзюку оно могло стоить жизни им обоим.
Наоми резко встряхнула головой, отсекая подступающую к горлу панику. Эмоции были ядом. Профессиональный инстинкт, вбитый годами учебы и жесткой практикой под началом строгого мужа Киёми, вытеснил ледяной шок.
Она выглянула на лестничную площадку. Лампочка над лестницей продолжала нервно мигать, отбрасывая дерганые тени на мокрые ступени. На линолеуме перед ее порогом алели смазанные следы подошв и несколько тяжелых капель. Никого. Тишина, нарушаемая лишь утробным шумом ливня, хлещущего по жестяному козырьку подъезда.
Если кто-то вел его, этот «кто-то» мог быть уже на подходе.
Наоми схватила Майки за плечи. Он оказался пугающе легким — глава преступного синдиката, держащего в страхе половину Канто, под мокрым шерстяным плащом казался почти невесомым, словно состоял лишь из острых костей и сухожилий. Потянув его на себя, она затащила бессознательное тело внутрь, чувствуя, как левая рука отзывается знакомой тянущей судорогой в поврежденных нервах. Боль полоснула от ладонного шрама вверх к локтю, но Наоми даже не поморщилась, лишь стиснула зубы до скрежета.
Она захлопнула тяжелую деревянную дверь, провернула оба замка, накинула цепочку. Затем, не разуваясь, метнулась на кухню, схватила рулон бумажных полотенец и бутылку с хлорным раствором, вернулась в подъезд и за полминуты насухо стерла кровавые мазки на лестничной клетке, надеясь, что смытая мылом сукровица не привлечет внимания ранних соседей.
Вернувшись, она заперлась окончательно.
В прихожей Манджиро лежал неподвижно, завалившись на бок. С его выбеленных, когда-то золотых волос стекали темные струйки, пачкая светлый коврик. Глаза были плотно закрыты, бледные, почти синюшные губы приоткрыты в беззвучном усилии поймать крупицы кислорода.
– Так, дыши, Сано. Только попробуй сдохнуть в моей прихожей, – процедила Наоми сквозь зубы, опускаясь рядом с ним на колени и пачкая домашние брюки в алой жиже.
Она пальцами вскрыла воротник его промокшей рубашки, сорвав пару перламутровых пуговиц. Пульс на сонной артерии был частым, нитевидным, готовым оборваться в любую секунду. Кожа — ледяная и липкая. Геморрагический шок первой или даже второй степени.
– Где рана?.. – пробормотала она, методично ощупывая его тело.
Пальто пропиталось влагой настолько, что невозможно было понять, где грязь, где чужая кровь, а где его собственная. Наоми сдернула с обувной полки пистолет, сунула его в карман и побежала в ванную. Секунда — из кладовой извлечен тяжелый армейский кейс с экстренным хирургическим набором. Такое хранили дома немногие врачи, но Наоми, выросшая в семье Игараши и привыкшая к тому, что насилие всегда ходит по пятам, держала запас шовного материала, стерильных бинтов, зажимов, плазмозаменителей и сильных анальгетиков готовым к использованию в любой момент.
Она расстелила на полу гостиной клеенку, поверх нее бросила две чистые простыни. Перетащить взрослого мужчину туда стоило колоссальных усилий; когда его голова наконец опустилась на сложенное полотенце, Наоми тяжело дышала, а левое запястье дрожало так, что металл браслетов мелко звенел.
Щелкнули медицинские ножницы.
Без лишних церемоний она разрезала на Манджиро дизайнерский плащ, разорвала в клочья тонкую рубашку и темные брюки, оставляя его почти нагим на холодной ткани.
Картина, открывшаяся под ярким светом напольного торшера, заставила ее пальцы на мгновение замереть.
Он изменился. Изменился до неузнаваемости и в то же время остался прежним. Ребра выступали под бледной, почти прозрачной кожей так отчетливо, будто он не ел нормально несколько месяцев. Все его тело представляло собой карту старых и новых шрамов: рваные следы ножевых порезов, белесые точки от осколков, синяки разной степени давности. На левой стороне шеи темнела татуировка дракона — вызов, обет, проклятие, разделенное с тем, кто сейчас пил чай на кухне Баджи.
Но главное ранение было свежим.
Справа, чуть ниже реберной дуги, зияла рваная огнестрельная рана. Края были опалены пороховыми газами — стреляли почти в упор, не больше чем с пары метров. Кровь толчками вытекала из раны, темная, венозная, заливая правый бок и бедро.
– Слепое пулевое... или сквозное? – Наоми натянула латексные перчатки, щелкнув резиной по запястьям.
Осторожно повернув его на левый бок, она осмотрела спину. Выходного отверстия не было. Пуля осталась внутри, скорее всего, застряв в мягких тканях или задев край печени.
– Черт бы побрал Коичи и его головорезов, – прошипела Наоми.
Это не могло быть совпадением. Фумихико час назад говорил о бойне на объездной дороге, об автоматическом оружии «Ликориса», о десятках трупов. Майки попал под раздачу людей ее сводного брата и каким-то непостижимым образом добрался сюда. Пешком? На машине, которую бросил за пару кварталов?
Времени на размышления не было. Если пуля задела крупную артерию или брюшину, счет шел на минуты.
Наоми действовала на автомате, отключив сердце, позволив разуму превратиться в холодный вычислительный прибор.
Антисептик — щедро залить края раны, с шипением смывая кровь и грязь.
Местная анестезия — игла шприца вошла глубоко в ткани вокруг пулевого канала. Майки даже не дернулся, лишь судорожно сжались пальцы на здоровой руке, царапая простыню.
– Потерпи, командир, – негромко, ровным и жестким голосом произнесла она, устанавливая ранорасширитель.
Ее разноцветные глаза — серебряный и фиолетово-синий — сузились, сканируя раневой канал. Кровотечение не было фонтанирующим, алая кровь не била пульсирующей струей — значит, аорта и печеночная артерия целы. Чудо. Очередное проклятое чудо, которое хранило Манджиро Сано на краю могилы все эти годы.
Стерильный металлический зонд осторожно погрузился в плоть.
Наоми нащупала инородное тело на глубине пяти сантиметров: пуля деформировалась, застряв между мышечными волокнами подвздошной области, едва не пробив тазовую кость.
– Сейчас будет больно. Очень больно, – предупредила она, зная, что он, скорее всего, не слышит.
Зажим вошел следом за зондом. Металл коснулся свинца с глухим, чавкающим звуком.
Челюсти Майки стиснулись так, что на щеках вздулись желваки. Из горла вырвался низкий, утробный хрип, тело выгнулось дугой. Наоми навалилась предплечьем на его грудь, прижимая к полу, а правой рукой, не знающей дрожи, плавно, с выверенным усилием потянула зажим на себя.
Окровавленный кусок деформированного свинца калибром девять миллиметров со звоном упал в эмалированный лоток.
Хлынула темная кровь. Наоми мгновенно ввела гемостатическую губку, прижала пальцами марлевый тампон, считая про себя секунды.
*Раз. Два. Три.*
Тампонада сработала. Кровотечение начало замедляться.
Затем последовали долгие, монотонные полчаса работы иглодержателем. Наоми накладывала послойные швы: мышечный слой, фасция, подкожная клетчатка. Каждый стежок ложился ровно, с точностью швеи, работающей с тончайшим шелком. На левой ладони Наоми старый рубец горел огнем от перенапряжения, но она не позволяла руке дрогнуть. Закончив с кожей, она обработала швы йодопироном и наложила давящую асептическую повязку, туго зафиксировав ее широким эластичным бинтом вокруг его талии.
В вену на локтевом сгибе Манджиро вошла толстая игла катетера. Наоми подвесила на ножку торшера пакет с физраствором и антибиотиком широкого спектра, отрегулировала скорость капельницы.
Только закончив все манипуляции, она отстранилась, опустилась прямо на пол, прислонившись спиной к дивану, и сорвала перчатки.
Ее трясло.
Мелкая, противная дрожь накрыла все тело. Наоми подняла руку перед глазами — пальцы ходили ходуном. Браслеты на запястье соприкасались, холодная сталь приятно охлаждала воспаленную кожу.
На ковре перед ней лежал человек, из-за которого десять лет назад рухнул привычный мир целого поколения токийских подростков. Человек, ради спасения которого Такемичи Ханагаки выворачивал само время наизнанку, истекая кровью и слезами. Человек, которого оплакивал Дракен в тишине своей мастерской, и о котором молчал Кейске, глядя на то, как растет его дочь.
Майки спал. Дыхание его выровнялось, стало глубже, на бледных щеках появился намек на жизнь, хотя тени под глазами казались нарисованными углем.
Внезапно в кармане разрезанного и брошенного в углу плаща что-то зажужжало.
Наоми вздрогнула.
Звук был коротким, глухим, но в тишине ночной квартиры прозвучал как выстрел. Она поднялась на ноги, подошла к груде окровавленной ткани, запустила руку во внутренний карман.
Пальцы нащупали тяжелый, зашифрованный мобильный телефон в матовом черном корпусе. На экране без обоев и картинок высвечивался единственный номер без имени, но с пометкой безопасности высшего уровня.
Экран мигнул, сменившись коротким сообщением:
*«Окружение прорвано. Коичи отступил в Роппонги. Изана зачищает доки. Где ты? Машина найдена пустой у моста».*
Наоми медленно перевела дыхание.
Значит, он бросил своих. Бонтен искал своего лидера, пока их лидер умирал на пороге женщины, которую не видел больше десяти лет.
Она не стала отвечать. Выключила питание аппарата долгим нажатием боковой клавиши и положила телефон на тумбочку.
Подойдя к окну, Наоми чуть отодвинула край тяжелой шторы.
Дождь продолжал хлестать по стеклам, смывая следы, смывая запахи, изолируя ее квартиру от внешнего мира. Улица была пуста. Ни подозрительных машин, ни людей в черных дождевиках.
Ей нужно было поспать хотя бы пару часов. Утром ждала клиника, ждал Ясуо со своими отчетами, ждала Киёми с ее въедливым, проницательным взглядом. Но Наоми знала, что не сомкнет глаз.
Она принесла из спальни теплое шерстяное одеяло, укрыла Майки до самого подбородка, убрала использованные инструменты в таз для дезинфекции и села рядом с ним в кресло, положив заряженный пистолет на колени.
***
Свет за окном начал меняться около шести утра. Свинцовая тьма неохотно уступала место пепельно-серому, холодному рассвету. Ливень стих, превратившись в мелкую, нудную морось, оседавшую на стеклах мутной пеленой.
Манджиро шевельнулся.
Сначала дернулись веки, затем пальцы правой руки слабо сжали край пледа. Из груди вырвался тяжелый, сиплый вдох, полный боли, от которой его лицо исказилось в знакомой гримасе.
Наоми не пошевелилась. Она сидела в кресле, подтянув одну ногу к себе, держа пистолет под ладонью. На ней была свежая серая водолазка с высоким воротом и свободные темные штаны; влажные после быстрого душа волосы высохли, белые пряди у лица резко контрастировали с каштановой копной.
Майки медленно открыл глаза.
Сначала его взгляд был расфокусированным, мутным, блуждающим по незнакомому потолку, лепнине вокруг люстры, картине в простой деревянной рамке. Но затем черные зрачки сузились, поймав фигуру Наоми в кресле.
В этих глазах не было страха. В них вообще не было базовых человеческих реакций. Лишь глубокая, бесконечная, мертвая тишина океанской впадины — взгляд человека, который видел смерть столько раз, что перестал считать ее чем-то отдельным от себя.
– Нао, – хрипло произнес он.
Голос звучал как скрип ржавых петель. Он попытался приподняться на локтях, но резкая вспышка боли в зашитом боку заставила его рухнуть обратно на подушку, шумно втянув воздух сквозь стиснутые зубы.
– Лежи смирно, Сано, – ее голос был ровным, почти ледяным, тем самым тоном, которым она обычно осаживала буйных пациентов в травматологии. – Я наложила восемь внутренних швов и двенадцать внешних. Если ты сейчас дернешься и порвешь апоневроз, мне придется вспарывать тебя заново. Без наркоза.
Майки замер. Его голова осталась лежать на сложенном полотенце, но взгляд черных глаз приковался к ее лицу. Он медленно скользнул по ее чертам: по серебряному правому глазу, по глубокому сине-фиолетовому левому, по тонким губам, по шраму на ладони, покоящейся на рукояти оружия.
– Ты... не изменилась, – прошептал он, и в уголках его потрескавшихся губ снова мелькнуло подобие той странной, призрачной улыбки. – Только глаза стали злее.
– А ты стал трупом, который забыли закопать, – парировала Наоми, не отводя взгляда. – Зачем ты пришел сюда, Манджиро?
Вопрос повис в воздухе тяжелым свинцовым грузом.
Майки не ответил сразу. Он перевел взгляд на капельницу, мерно отсчитывающую прозрачные капли, затем на свои забинтованные ребра, на чистое одеяло.
– Я не знаю, – тихо сказал он. И в этой фразе не было лжи. Была лишь всепоглощающая, страшная усталость. – Машину расстреляли на мосту. Водитель погиб сразу. Санзу кричал что-то в рацию, начал отстреливаться... Я вышел. Пошел по переулкам. Кровь текла слишком быстро. В глазах темнело.
Он закрыл глаза на секунду, словно пытаясь собрать воедино осколки разорванной памяти.
– Я просто шел. Ноги сами несли. Я не думал о направлении, Наоми. Клянусь, я не планировал приходить к тебе. Бонтен не должен... я не должен был приближаться к вам. Никогда.
– Однако ты здесь, – Наоми опустила пистолет на столик рядом с креслом. Звякнул металл о стекло. – В трех кварталах от границы территории Коичи. Ты хоть понимаешь, что произошло бы, если бы тебя выследили его псы? Они бы разнесли этот дом из гранатометов, не спрашивая, кто живет на втором этаже.
– Коичи... – Майки медленно повторил имя, и в его голосе впервые прорезалась опасная, глухая сталь, принадлежащая главе преступного мира. – Твой брат стал слишком жадным. Он решил, что если отец оставил ему «Ликорис», то весь Токио упадет к его ногам. Изана предупреждал его. Трижды.
– Коичи мне не брат! – резко оборвала его Наоми, и в ее серебряном глазу вспыхнуло яростное пламя. – Он сын женщины, которая натравила на меня бойцовских собак, когда мне было девять лет! Он наследник ублюдка, который превратил мое детство в ад! Мне плевать на Коичи, мне плевать на его банду и мне глубоко плевать на ваш проклятый Бонтен!
Она поднялась на ноги, подошла к нему, нависнув сверху. Ее хваленое хладнокровие трещало по швам, обнажая ту самую боль, которую она прятала годами под медицинскими протоколами и ровным голосом.
– Ты бросил их, Манджиро! – ее голос дрогнул, сорвавшись на низкий, яростный шепот. – Ты бросил Кена! Ты бросил Эмму, которая выжила чудом! Кейске... Кейске чуть с ума не сошел, когда ты исчез в этой грязи! У него дочь растет, слышишь ты, кусок идиота?! Кацуми пять лет! Она знает всех нас, но когда видит старые фотографии Свастики, спрашивает у отца: «Папа, а кто этот мальчик со смешной челкой рядом с тобой?» И знаешь, что отвечает Баджи?
Майки молчал. Он смотрел на нее снизу вверх, и его лицо казалось высеченным из серого гранита, но в глубине зрачков плескалась такая агония, которую не заглушить никакими опиатами.
– Он молчит, – Наоми сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. – Он просто отворачивается и молчит, потому что не может объяснить пятилетнему ребенку, почему человек, за которого он готов был умереть на той помойке в четырнадцать лет, теперь торгует оружием и убивает людей сотнями!
– Нао... – сорвалось с его губ.
– Заткнись! – выдохнула она, чувствуя, как горячая слеза обжигает щеку, и тут же яростно смахнула ее тыльной стороной запястья. Металл браслетов снова звякнул. – Такемичи ломает кости, уничтожает свою жизнь, пытаясь склеить то, что ты растоптал! А ты... ты приползаешь ко мне, как побитая собака, истекаешь кровью на моем пороге и шепчешь про браслеты?! Какое право ты имел помнить о них?!
Она задыхалась от нахлынувшей ярости, от бессилия, от того, как невыносимо сильно пахло от него прошлым — тем самым прошлым, которое они все похоронили заживо.
Манджиро медленно, превозмогая адскую боль в растерзанном боку, вытащил из-под одеяла правую руку.
Его пальцы были худыми, с содранной кожей на костяшках, холодными, как лед. Он неловко, дрожа от напряжения, потянулся вверх и коснулся края ее левого рукава.
Наоми замерла, словно парализованная электрическим разрядом.
Его пальцы соскользнули на ее запястье, накрыв собой холодный металл двух сомкнутых браслетов с буквами «Н» и «М».
– Потому что это единственное, что связывало меня с тем, кем я был, – тихо, с пугающей ясностью произнес Майки.
В его голосе не было оправданий. Не было жалости к себе. Была лишь констатация факта, голая и страшная правда.
– Я помню, Нао. Я помню реку. Помню вкус таяки, которые мы делили пополам. Помню, как ты зашивала разбитую бровь Баджи на лестнице святилища и ругалась точь-в-точь как сейчас. Я помню всё. Каждую секунду.
Он судорожно вздохнул, его пальцы чуть крепче сжали ее руку.
– Чертов импульс внутри меня... он не исчез. Он сжирал меня каждый день. Когда я был рядом с Кенчином, рядом с Эммой... я чувствовал, что однажды сорвусь и уничтожу их своими руками. Я видел это во снах. Я просыпался в холодном поту от того, что мои руки были в их крови.
Его черные глаза заблестели от невыплаканных, застарелых слез, которые никогда не проливались на глазах подчиненных.
– Я ушел, чтобы они жили. Чтобы Эмма улыбалась, чтобы Кен чинил свои байки, чтобы Баджи вырастил дочь. Пусть они ненавидят меня. Пусть считают монстром. Но они живы, Наоми. Они дышат.
– А ты? – ее голос упал до едва слышного шепота. Гнев ушел, оставив после себя выжженную пустыню и тупую, ноющую боль в груди. – Ты дышишь, Манджиро?
Майки слабо усмехнулся.
– Я умер в тот день, когда распустил Тосву. Сейчас здесь просто тень, которая забыла, как исчезнуть.
– Идиот, – Наоми медленно опустилась на колени перед ним, не отнимая своей руки от его холодных пальцев. – Какой же ты невыносимый, самонадеянный идиот, Сано Манджиро.
– Знаю, – покорно согласился он.
Они замолчали.
В комнате снова воцарилась тишина, но это больше не была тишина операционной или поля боя. Это было хрупкое перемирие между настоящим и прошлым, зависшее в воздухе на волоске. Дождь за окном окончательно прекратился, сквозь тучи пробился первый бледный луч утреннего солнца, упав на серый ковер, на капельницу, на переплетенные пальцы двух людей, которые потеряли слишком много, чтобы бояться конца света.
Внезапный резкий звонок в дверь разорвал тишину, как разрыв гранаты.
Наоми мгновенно подобралась. Майки напрягся, его взгляд моментально остекленел, превратившись в сканирующий прицел хищника. Пальцы соскользнули с ее запястья, потянувшись к полу в поисках оружия.
Звонок повторился. Короткий, нетерпеливый, знакомый ритм.
– Нао! Открывай, это я! – из-за двери донесся взволнованный, громкий голос Фумихико. – Ты почему трубку не берешь?! В новостях передают, что ночью в нашем районе была перестрелка! Наоми!
Брат.
Наоми медленно выдохнула, поднимаясь на ноги.
– Лежи и не дыши, – бросила она Майки одними губами.
Она подхватила со столика пистолет, сунула его за пояс домашних брюк сзади, прикрыв широкой водолазкой. Проверила повязку Манджиро — кровь не сочилась. Натянула одеяло повыше, закрыв капельницу шторой торшера так, чтобы из прихожей ничего не было видно.
Она подошла к двери, отщелкнула цепочку и приоткрыла створку на ширину ладони, блокируя проем собственным телом.
– Фуми, шесть тридцать утра, – ее голос звучал с идеальной долей сонной раздражительности. – Ты с ума сошел?
Фумихико стоял на площадке в расстегнутой куртке, взъерошенный, с красными от бессонной ночи глазами. За его спиной маячила высокая, мощная фигура в темном худи с капюшоном.
Сердце Наоми пропустило тяжелый удар.
Из тени шагнул Баджи Кейске.
Его черные длинные волосы были собраны в небрежный хвост, из-под капюшона блестели дикие, встревоженные карие глаза. Он держал руки в карманах, но вся его поза выражала предельную, взвинченную готовность к драке.
– Нао, прости, что без предупреждения, – быстро заговорил Фумихико, пытаясь заглянуть ей за плечо. – Я не мог дозвониться. Кейске приехал ко мне полчаса назад. В Синдзюку ад творится. «Ликорис» объявил охоту на верхушку Бонтена, по улицам рыщут боевики.
– Наоми, – перебил его Баджи.
Его низкий, хриплый голос заставил воздух в подъезде сгуститься. Кейске шагнул ближе, и его ноздри едва заметно дрогнули, втягивая воздух.
Баджи вырос среди уличных драк, он чуял кровь за версту. И он слишком хорошо знал этот запах.
– Ты в порядке? – спросил Кейске, глядя ей прямо в глаза с той тяжелой, давящей прямотой, которая всегда отличала его от других. – Почему от тебя несет порохом и свежей хирургией?
Наоми не дрогнула. Ее левый фиолетовый и правый серебряный глаза встретили его взгляд без малейшего колебания.
– Я врач, Кейске. Вчера в клинике было трое с ножевыми. Я не успела сдать вещи в прачечную.
– Ты стираешь вещи дома, Нао, – тихо, с пугающим спокойствием произнес Баджи.
Он положил тяжелую ладонь на край двери. Не грубо, но с такой силой, что тонкое дерево скрипнуло.
– Пусти нас.
– Кейске, уйди, – так же тихо ответила она. – Поезжай домой. К Манами. К Кацуми. Это не твое дело.
– Если дело касается того, о ком я думаю... – Баджи оскалился, обнажая клыки, но в его глазах блеснула неприкрытая, бешеная тоска. – Это мое дело больше, чем чье-либо еще в этом гребаном городе.
В глубине квартиры, за спиной Наоми, раздался слабый, но отчетливый звук: скрип половицы и глухой, сдавленный вздох.
Баджи замер. Его зрачки расширились.
Фумихико нахмурился, переводя подозрительный взгляд с сестры на темноту коридора.
– Наоми... кто у тебя там? – медленно спросил брат, и его рука непроизвольно потянулась к карману.
Наоми закрыла глаза на долю секунды.
Шторм, который она так отчаянно пыталась удержать за порогом, с грохотом выбил ставни. Прошлое не просто вернулось — оно столкнулось лицом к лицу с настоящим прямо в ее тесной квартире, и теперь пути назад не было ни для кого.
Она плавно убрала руку с дверной ручки и сделала шаг назад, распахивая дверь настежь.
– Входите, – устало произнесла Наоми. – И заприте за собой чертов замок.