← Назад к обзору

Пу пу

Пепел на языке и вкус безумия

В последние дни магия внутри Эстер вела себя подобно запертому в тесной клетке зверю. Она не просто пульсировала — она царапалась под кожей, выжигая вены изнутри и заставляя пальцы мелко подрагивать. Черная метка на предплечье, казалось, стала проводником, через который в её тело вливалась первобытная, темная мощь, не имеющая ничего общего с тем, чему учили в Хогвартсе. Воздух вокруг неё вибрировал, и даже в подземельях Слизерина сокурсники инстинктивно обходили её стороной, чувствуя исходящую от неё угрозу.

Это случилось в Большом коридоре после уроков. Эстер шла к озеру, надеясь, что холодный осенний ветер остудит её пылающую голову, когда дорогу ей преградили Поттер, Уизли и Грейнджер. Они стояли плотной стеной, и на их лицах читалась не просто неприязнь, а та самая святая праведность, которая всегда приводила Эстер в бешенство.

– Опять прячешься в тенях, Реддл? – Рон Уизли сделал шаг вперед, его лицо покраснело от гнева. – Мы всё знаем. Лаванда всё рассказала. Ты не просто предательница, ты — гниль. Даже в этой школе тебе не место.

– Отойди с дороги, Уизли, – тихо произнесла Эстер, чувствуя, как в кончиках пальцев начинает скапливаться жар.

– Нет, мы не отойдем, – вмешалась Гермиона, её голос дрожал от негодования. – Ты думаешь, что если твой брат запугал половину министерства, то тебе всё дозволено? Ты — убийца, Эстер. Ты носишь клеймо раба, и никакие чистокровные замашки этого не скроют. Ты пустая, злая и одинокая. Даже Нотт скоро поймет, какая ты на самом деле, и бросит тебя, как использованный яд.

Слова Грейнджер ударили по самому больному. Внутри Эстер что-то с оглушительным треском лопнуло. Ощущение было такое, будто плотину прорвало, и ледяная вода мгновенно превратилась в расплавленную лаву.

– Ты... – голос Эстер изменился. Он стал глухим, многослойным, в нем послышалось шипение тысяч змей, перекрывающее человеческие связки. – Ты смеешь... говорить о нем?

Мир вокруг потемнел. Стены коридора словно начали плавиться. Эстер не поднимала палочку — в этом не было нужды. Воздух вокруг неё вспыхнул. Оранжевые и белые языки пламени сорвались с её плеч, закручиваясь в неистовый вихрь. Это не было «Инсендио». Это была чистая, неконтролируемая ярость, обретшая форму.

– Эстер, остановись! – крикнул Гарри, выхватывая палочку, но было поздно.

Огонь хлынул во все стороны. Гриффиндорская троица едва успела отскочить, закрываясь щитами, но сзади них, из-за угла, выбежала группа первокурсников Хаффлпаффа, привлеченная шумом. Маленькая светловолосая девочка не успела понять, что происходит. Сноп белого пламени, порожденный криком Эстер, ударил прямо в неё.

Коридор огласил жуткий, нечеловеческий вопль — и это был голос Эстер, слившийся с криком раненого ребенка. Девочку отбросило к стене, её мантия мгновенно занялась огнем, а на каменном полу остался черный след копоти.

Ярость Эстер испарилась так же мгновенно, как и возникла, оставив после себя оглушительную тишину и запах паленой шерсти. Она стояла, тяжело дыша, глядя на неподвижное тело ребенка, к которому уже бежала Грейнджер, захлебываясь в рыданиях.

– Что я... – Эстер посмотрела на свои руки. Они всё еще светились тусклым, оранжевым светом.

– Ты монстр! – прохрипел Поттер, его глаза за стеклами очков горели ненавистью, какой она никогда не видела. – Убирайся! Убирайся, пока я тебя не убил!

Эстер развернулась и бросилась бежать. Она не видела дороги, не слышала криков учителей, сбегающихся на шум. Она неслась в подземелья, в единственное место, где стены не пытались её раздавить.

Вечером в их с Теодорном уединенном углу гостиной Слизерина было темно. Эстер сидела на полу, забившись в пространство между тяжелым креслом и книжным шкафом. Её трясло. Зубы стучали, а перед глазами всё стояла та маленькая девочка и ослепительная вспышка огня.

Это была паническая атака — дикая, удушающая. Воздуха не хватало, легкие словно наполнились свинцом. Каждое движение теней казалось ей приближением дементоров или министерских мракоборцев.

– Эстер? – голос Тео был тихим, осторожным.

Он опустился перед ней на колени, пытаясь заглянуть в её лицо, скрытое спутанными волосами.

– Уйди... – прохрипела она. – Я... я её сожгла. Тео, я не хотела, оно само... оно просто вырвалось...

– Тише, тише, – он протянул руки и крепко обхватил её за плечи, притягивая к себе. – Дыши. Просто дыши со мной. Слышишь? Раз, два...

– Я чудовище, – всхлипнула она, вцепляясь в его мантию. – Грейнджер была права. Я гниль. Я убиваю всё, к чему прикасаюсь.

– Ты — это ты, – твердо сказал Тео, гладя её по голове. – Это была магия, она нестабильна. Том давит на тебя, Метка давит... Ты не виновата.

– Виновата! – она подняла на него глаза, полные безумного отчаяния.

Ей нужно было перебить эту ментальную боль чем-то другим. Ей нужно было доказать себе, что она еще человек, что она может чувствовать тепло, а не только разрушительный жар. Она резко подалась вперед, впиваясь в его губы в судорожном, почти агрессивном поцелуе. В этом жесте не было нежности — только пугающая потребность забыться.

Тео ответил сначала неуверенно, но Эстер уже не могла остановиться. Её пальцы, всё еще горячие, дрожащими движениями вцепились в воротник его рубашки. Она начала рвать ткань, расстегивая пуговицы с такой силой, что одна из них с тихим стуком отлетела на каменный пол.

– Эстер, подожди, – Тео попытался перехватить её запястья, отстраняясь. – Остановись. Не сейчас.

– Нет! – прошептала она, снова притягивая его за шею. – Пожалуйста, Тео... Сделай так, чтобы я забыла. Сделай так, чтобы я ничего не помнила. Прямо сейчас.

Она жадно целовала его шею, её руки скользили по его груди, пытаясь сорвать одежду, которая казалась ей лишней преградой между ней и спасением. Она действовала как в лихорадке, её движения были хаотичными и отчаянными.

– Эстер, хватит! – Теодор применил силу, жестко перехватив её руки и прижав их к полу.

Он тяжело дышал, глядя на неё сверху вниз. Его рубашка была распахнута, волосы растрепаны, но в глазах не было страсти — только глубокая, горькая тревога.

– Я не хочу так, – сказал он тихим, надтреснутым голосом. – Я не хочу быть твоим обезболивающим зельем. Ты сейчас не в себе. Ты пытаешься сбежать от того, что произошло в коридоре, используя меня.

Эстер замерла. Её грудь высоко вздымалась. Слова Тео ударили резче, чем пощечина.

– Используя тебя? – переспросила она, и в её голосе снова начала закипать горечь. – Ты думаешь, мне просто захотелось развлечься? Мне страшно, Тео! Мне кажется, я рассыпаюсь на куски!

– И ты думаешь, что если мы сейчас переспим на полу в гостиной, то девочка на больничной койке чудесным образом исцелится? – Тео отпустил её руки и сел на пятки, устало потирая лицо. – Эстер, ты должна принять то, что случилось. Ты должна научиться контролировать эту силу, а не прятаться от неё в моих объятиях каждый раз, когда тебе становится плохо.

Эстер медленно поднялась, поправляя свою одежду. Её лицо превратилось в маску из льда. Паническая атака прошла, сменившись холодной, ядовитой обидой.

– Вот как, значит? – она усмехнулась, и этот звук был полон яда. – Ты теперь мой наставник? Будешь читать мне лекции о морали и самоконтроле? Как иронично, учитывая, что на твоей руке такое же клеймо, как и на моей.

– Дело не в Метке, – Тео встал вслед за ней, пытаясь коснуться её руки, но она резко отшатнулась. – Дело в нас. Я люблю тебя, Эстер, и именно поэтому я не позволю тебе превратить то, что между нами есть, в способ саморазрушения.

– Любишь? – она посмотрела на него так, будто видела впервые. – Любовь — это роскошь, которой у нас нет. Ты просто боишься. Боишься, что я стану слишком сильной, слишком неуправляемой даже для тебя. Ты хочешь, чтобы я была удобной. Чтобы я плакала у тебя на плече, а не сжигала врагов.

– Ты несешь чушь, – Тео нахмурился, его терпение начало истощаться. – Я единственный, кто стоит между тобой и полным безумием. Весь замок хочет твоей крови. Том ждет, когда ты окончательно сломаешься, чтобы сделать из тебя идеальное оружие. А я пытаюсь сохранить в тебе человека!

– Тогда ты плохо справляешься! – выкрикнула Эстер. – Человек внутри меня умер сегодня в том коридоре. Осталось только это.

Она вскинула левую руку, обнажая Черную метку, которая в полумраке казалась живой.

– Если ты не можешь принять меня такой — со всеми моими вспышками, с моей тьмой и моей потребностью забыться — тогда зачем ты вообще здесь? Чтобы играть в «правильную чистокровную семью»?

– Я здесь, потому что я обещал не отпускать твою руку! – Тео сделал шаг к ней, его голос тоже сорвался на крик. – Но я не буду смотреть, как ты уничтожаешь себя, пытаясь заглушить совесть похотью. Это не выход, Эстер. Это трусость.

– Трусость? – Эстер сузила глаза. – Уходи, Теодор. Просто уходи.

– Эстер...

– Уходи! – она взмахнула рукой, и ваза на столе рядом с ним разлетелась вдребезги, осыпав пол осколками.

Тео долго смотрел на неё — на эту гордую, израненную девушку, которая сейчас выглядела как истинная королева тьмы. В его взгляде промелькнула такая невыносимая печаль, что Эстер на мгновение захотелось броситься к нему и попросить прощения. Но гордость и страх были сильнее.

– Хорошо, – тихо сказал он, застегивая разорванную рубашку дрожащими пальцами. – Я уйду. Но когда ты поймешь, что огонь не греет, а только выжигает всё вокруг... не жди, что я смогу собрать твой пепел.

Он развернулся и вышел из гостиной, оставив её в полной темноте. Эстер осталась стоять посреди комнаты. Тишина давила на уши. Она посмотрела на свои руки — они больше не светились. Внутри была пустота. Холодная, абсолютная пустота, которая оказалась гораздо страшнее любого пламени.

Она опустилась на диван, глядя на догорающие угли в камине. Завтра её ждало разбирательство у директора, ненависть всей школы и, возможно, исключение. Но самым страшным было не это. Самым страшным было осознание того, что в своей попытке спастись от одиночества, она только что построила вокруг себя самую прочную стену в мире.

Эстер прижала руку к Метке. Та была холодной, как лед. Впервые за долгое время ей захотелось, чтобы она снова начала жечь. Хоть какая-то боль была лучше, чем этот мертвенный покой, который она сама выбрала, оттолкнув единственного человека, знавшего её настоящую.

– Я справлюсь, – прошептала она в пустоту, и её собственный голос показался ей чужим. – Я — Реддл. Мне никто не нужен.

Но слеза, медленно скатившаяся по её щеке и упавшая на разбитую вазу, говорила об обратном. В ту ночь подземелья Слизерина стали для неё не домом, а склепом, где она похоронила остатки своей юности под слоем пепла и взаимных упреков.