← Назад к обзору

Рай

Первородный грех в стенах офиса

Адам всегда был шумным. Даже когда он не орал в микрофон и не размахивал своим святым топором, его присутствие заполняло всё пространство, вытесняя воздух. Но сейчас, в тишине кабинета, нарушаемой лишь шорохом разбросанных бумаг и сбивчивым дыханием Люсии, его голос звучал иначе — гуще, темнее, с той самой хрипотцой, от которой у неё по коже бежали мурашки последние несколько тысяч лет.

– Ну что, детка, – Адам поднял на неё взгляд, не убирая рук с её дрожащих бедер. – Всё еще думаешь о своих скучных отчетах? Или, может, признаешь, что мой язык — это лучшее, что случалось с тобой с момента сотворения мира?

Люсия закусила губу, пытаясь сдержать стон. Её большие белые крылья непроизвольно раскрылись, задевая стеллажи с книгами и смахивая на пол какую-то золотую статуэтку. Она всегда была такой — искренней, не способной скрыть свои чувства, и Адам пользовался этим с истинно божественным нахальством.

– Ты невыносим, – выдохнула она, откидывая голову назад. Её белые волосы разметались по столу, переплетаясь с официальными бланками министерства искупления. – Просто... замолчи хоть на минуту.

– О нет, сучка, я только разогрелся, – Адам ухмыльнулся, и в его глазах блеснул опасный огонек. – Я собираюсь напоминать тебе о каждом чертовом дне, который ты провела, строя из себя недотрогу. Ты скучала по этому. Я же вижу. Твои крылья так и дрожат, будто ты собралась взлететь прямо через потолок.

Он приник к ней, и Люсия почувствовала, как мир вокруг окончательно перестает существовать. Бледная кожа инспектора по искуплению контрастировала с его темными одеждами, и Адам, казалось, наслаждался этим зрелищем. Он не просто брал — он отдавал себя с той неистовой страстью, которая была присуща только ему. Несмотря на весь его эгоизм, в такие моменты он становился одержим её реакциями.

– Смотри на меня, Люси, – прорычал он, когда его пальцы мягко, но властно коснулись её чувствительной плоти. – Я хочу видеть, как твои святые глазки закатываются. Давай, скажи мне, что я — твой единственный Дикмастер.

– Адам... пожалуйста... – она зажмурилась, но он тут же перехватил её подбородок, заставляя смотреть на себя.

– Нет-нет, не закрывайся от меня. Ты хотела правды? Вот она. Никаких ангелиц, никаких фальшивок. Только я и ты, как в самом начале, когда мы еще не успели всё просрать.

Его губы коснулись её колена, поднимаясь выше, оставляя за собой дорожку обжигающих поцелуев. Адам действовал медленно, намеренно растягивая удовольствие, наслаждаясь тем, как она плавится под его руками. Он знал каждую её слабость, каждую точку, которая заставляла её терять самообладание.

– Ты такая чертовски красивая, когда не пытаешься спасти мир, – пробормотал он, прижимаясь щекой к её бедру. – Когда ты просто моя. Знаешь, я ведь реально ненавижу, когда ты на меня злишься. Это портит мой идеальный день. Но когда ты вот так дрожишь... черт, это стоит любого скандала.

Люсия всхлипнула, её пальцы запутались в его волосах, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли притягивая ближе. Она чувствовала, как внутри всё натягивается, словно струна на его золотой гитаре.

– Почему ты... почему ты всегда должен быть таким... – она не договорила, потому что Адам нашел именно то место, которое заставило её тело выгнуться дугой.

– Каким? Крутым? Охренительным? Первым во всем? – он на секунду отстранился, чтобы победно оскалиться. – Привыкай, детка. Я — оригинал. Всё остальное — просто дешевые копии. И сейчас я докажу тебе, что даже спустя вечность я — единственный, кто может довести тебя до края.

Он снова опустился ниже, и на этот раз его действия стали более решительными. Люсия чувствовала жар, исходящий от него, и слышала его приглушенный голос, который продолжал осыпать её комплиментами вперемешку с грязными ругательствами. Это был классический Адам: он не мог просто заниматься любовью, ему нужно было устроить из этого шоу, триумф своего эго.

– Да, вот так, – шептал он, ощущая, как она содрогается. – Кричи, если хочешь. Пусть все в этом гребаном Раю знают, что у нас тут происходит. Пусть Серафимы подавятся своим чаем. Ты — моя женщина, Люси. Всегда была и всегда будешь. И плевать я хотел на бумаги о разводе.

Люсия чувствовала, как слезы наворачиваются на глаза — не от боли, а от переизбытка чувств. Она так долго пыталась быть сильной, правильной и независимой, но рядом с ним все её защиты рушились. Он был её хаосом, её личным адом в светлом Раю.

– Я ненавижу тебя, – прошептала она, хотя её тело говорило об обратном.

– Ага, конечно, – Адам хмыкнул, не прерывая процесса. – Ты так сильно меня ненавидишь, что твои бедра сжимают мои плечи, будто ты боишься, что я исчезну. Не ври Первому Человеку, малышка. Тебе это нравится больше, чем твои лекции об искуплении.

Он был прав. В этом было его проклятие и его сила — он всегда видел её насквозь. Когда Люсия окончательно потеряла связь с реальностью, утопая в волнах экстаза, Адам подхватил её, не давая упасть, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что она действительно может улететь.

Она тяжело дышала, уткнувшись лбом в его плечо. Адам не торопился отстраняться. Он сидел на полу, удерживая её на своих коленях, и его крылья — черные с золотым отливом — укрывали их обоих от остального мира.

– Ну что? – он первым нарушил тишину, поглаживая её по спине, сминая перья. – Всё еще хочешь обсудить квоты для грешников, или, может, сходим пожрем ребрышек?

Люсия слабо рассмеялась, вытирая глаза.

– Ты неисправим, Адам.

– Я безупречен, – поправил он её, восстанавливая свой привычный заносчивый тон, но в его руках всё еще чувствовалась непривычная нежность. – И не вздумай больше заикаться про тех ангелиц. Если я еще раз услышу эту чушь, я реально разозлюсь. Поняла? Только ты, Люси. Только ты можешь выносить мой охренительный характер так долго.

Она посмотрела на него — на этого невыносимого, грубого, самовлюбленного мужчину, который только что отдал ей всего себя.

– Поняла, – тихо ответила она, прижимаясь к нему ближе. – Но отчеты всё равно придется дописать.

– О боже, за что мне это? – Адам картинно закатил глаза и потянулся за своей маской. – Ты просто разрушительница веселья. Но ладно... если ты будешь сидеть у меня на коленях, пока я буду их подписывать, я, может быть, даже не буду ругаться матом. Хотя нет, буду. Я же Адам, черт возьми!