разбитое сердце.
Геометрия замкнутых пространств
Свинец. Уэнсдей всегда любила этот металл за его тяжесть и токсичность, но сейчас ей казалось, что её собственные легкие залиты расплавленным свинцом. Каждый вдох давался с трудом, не потому, что рана от стрелы всё ещё ныла под слоями черной ткани, а потому, что внутри неё происходило нечто гораздо более разрушительное.
Она сидела за своим столом, уставившись на пустой лист бумаги. Рядом Вещь увлеченно полировал ногти, изредка поглядывая на хозяйку. Уэнсдей чувствовала себя уязвимой. Это состояние было ей отвратительно. Предательство Тайлера оставило на её душе не просто шрам, а глубокую, гноящуюся воронку. Она, Уэнсдей Аддамс, позволила манипулировать собой. Она доверилась чудовищу, приняв его за родственную душу, и в то же время растоптала того, кто был готов ради неё на всё.
«Размазня», — прошипела она про себя. Это слово жалило больнее, чем любая пытка в подвалах школы. Она позволила себе «чувствовать». Снова. И это привело к катастрофе.
В дверь тихо постучали. Это был не настойчивый стук Энид, а мягкий, почти нерешительный звук. Под дверью просунули сложенный вчетверо листок бумаги. Вещь мгновенно спрыгнул со стола, подхватил записку и принес её Уэнсдей.
Она развернула её. Почерк Ксавье был размашистым, но уверенным. «Четверг, 16:00. Нам нужно поговорить, Уэнсдей. Не о портрете. О нас. Приходи, пожалуйста».
Уэнсдей сжала записку в кулаке. «О нас». Какое самонадеянное словосочетание. Нет никаких «нас». Есть только два человека, чьи траектории случайно пересеклись в эпицентре кровавой бойни. Она не придет. Она не позволит ему пробить брешь в своей броне, которую она так тщательно восстанавливала все эти каникулы.
Четверг наступил с неумолимостью смертного приговора. Часы на стене пробили четыре. Уэнсдей продолжала сидеть в своей комнате, демонстративно перебирая коллекцию сушеных пауков. Она знала, что он ждет. Она представляла, как он расставил краски, как подготовил холст, как то и дело поглядывает на дверь мастерской.
Прошло пятнадцать минут. Тридцать. Час.
Уэнсдей почувствовала странное удовлетворение, смешанное с удушающей тревогой. Она победила. Она не пошла на поводу у своих импульсов. Но тишина в комнате внезапно стала невыносимой.
Громкий, резкий стук в дверь заставил её вздрогнуть. На этот раз это был не стук, а требование.
– Уэнсдей, открой! – Голос Ксавье звучал приглушенно, но в нем отчетливо слышалась ярость.
Она медленно встала, поправила воротник и подошла к двери. Повернув ключ, она распахнула створку, ожидая увидеть привычного, меланхоличного Ксавье. Но перед ней стоял другой человек. Его глаза потемнели, дыхание было сбивчивым, а на щеках горел лихорадочный румянец.
– Ты не пришла, – констатировал он, делая шаг внутрь комнаты, не дожидаясь приглашения.
– Твоя наблюдательность делает тебе честь, Торп, – холодно ответила Уэнсдей, отступая назад. – Я полагала, что моё отсутствие будет достаточно ясным ответом на твою неуместную записку.
Ксавье захлопнул дверь за собой. Вещь, почуяв неладное, быстро скрылся под кроватью Энид.
– Ясный ответ? Уэнсдей, мы договорились! – Он почти кричал, размахивая руками. – Ты дала слово! Час в неделю!
– Я пересмотрела условия нашей сделки, – она скрестила руки на груди, стараясь сохранять ледяное спокойствие, хотя внутри всё дрожало. – Твои попытки превратить сеансы живописи в сеансы психоанализа мне не интересны. Я не собираюсь обсуждать «нас», потому что обсуждать нечего.
– Нечего обсуждать? – Ксавье горько рассмеялся, делая ещё шаг к ней. – Ты подставила меня под удар, ты посадила меня за решетку, а потом чуть не сдохла, закрыв меня от стрелы! И ты говоришь, что обсуждать нечего? Ты боишься, Уэнсдей. Ты просто чертовски боишься признать, что я тебе не безразличен!
– Не смей приписывать мне свои жалкие человеческие слабости, – прошипела она, её глаза сузились. – Моё решение спасти тебя было продиктовано логикой. Ты был полезен. Сейчас ты просто раздражаешь. Какого черта ты пришел сюда? Я ясно дала понять, что не приду. Мои слова для тебя — пустой звук? Ты забыл, кто я такая?
Ксавье остановился в полушаге от неё. На мгновение воцарилась тишина, в которой был слышен только стук их сердец. Уэнсдей ждала, что он развернется и уйдет, сраженный её грубостью. Она ждала, что он возненавидит её, как и полагается нормальному человеку.
Но Ксавье вдруг успокоился. Его ярость сменилась чем-то другим — опасным, тягучим и странно уверенным. Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде не было ни капли того извиняющегося парня, которого она знала раньше.
Неожиданно для неё, он протянул руку и перехватил её за локоть. Его хватка была не грубой, но властной, не дающей возможности отстраниться.
– Уэнсдей Аддамс, – произнес он тихим, вибрирующим голосом.
Она дернулась, но он не отпустил. Напротив, он наклонился к ней, так близко, что она почувствовала жар его тела. Его губы оказались у самого её уха, и его дыхание опалило её кожу.
– Милая, я прекрасно знаю, кто ты такая, – прошептал он, и от этого обращения «милая», произнесенного с такой долей иронии и нежности одновременно, у неё по спине пробежал холод. – Ты — катастрофа в черном платье. Ты — ходячий хаос, который боится собственных чувств больше, чем гильотины.
Уэнсдей замерла. Её сердце предательски ускорилось, выбивая дробь о ребра.
– Пусти, – выдохнула она, но это прозвучало неубедительно даже для неё самой.
– А вот ты меня ещё недостаточно сильно успела узнать, – продолжал Ксавье, игнорируя её протест. – Ты думаешь, что если ты закроешься в этой комнате и будешь играть в холодную королеву, я просто исчезну? Ты разбила мне сердце один раз. Ты можешь сделать это снова. Но я не позволю тебе лгать самой себе.
Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. В его взгляде читался вызов. Уэнсдей видела в его зрачках свое отражение — бледную, растерянную девушку, которая не знала, как реагировать на подобную дерзость. Ей это должно было не понравиться. Она должна была ударить его, применить какой-нибудь прием из арсенала Аддамсов, оставить его лежать на полу с перебитым дыханием.
Но вместо этого она просто смотрела на него.
– Ты ведешь себя крайне неразумно, Торп, – сказала она, пытаясь вернуть голосу прежнюю твердость. – Это может закончиться для тебя плачевно.
– Я уже был в тюрьме из-за тебя, Уэнсдей. Хуже уже не будет, – он медленно отпустил её локоть, но не отошел. – Я буду ждать тебя в следующий четверг. И если ты снова не придешь... я снова приду сюда. И мне плевать, что скажет Энид или твои родители.
Уэнсдей молчала. Её мозг лихорадочно искал едкий ответ, но слова застревали в горле. Она чувствовала, как её тщательно выстроенные стены дают трещину. Ксавье не пытался угождать ей, как раньше. Он перестал быть жертвой её подозрений. Он стал кем-то, с кем ей приходилось считаться.
– Уходи, – наконец произнесла она, отворачиваясь к окну.
– До четверга, Уэнсдей, – тихо сказал он.
Она услышала, как открылась и закрылась дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Уэнсдей стояла у окна, глядя на темнеющий двор Невермора. Её пальцы коснулись места на локте, где только что были его пальцы. Кожа всё ещё хранила его тепло.
– Вещь, – позвала она.
Рука выбралась из-под кровати и осторожно запрыгнула на подоконник.
– Найди в моем чемодане ту книгу о ядах, которую я привезла из дома. Мне нужно сосредоточиться на чем-то... безопасном.
Вещь быстро застучал пальцами, словно спрашивая: «А как же Ксавье?»
– Ксавье Торп — это переменная, которую я пока не могу исключить из уравнения, – ответила Уэнсдей, глядя на свои руки. – Но он прав в одном. Он действительно изменился. И это делает мой эксперимент гораздо более опасным.
Она знала, что в следующий четверг она придет. Не из-за его угроз, и не из-за чувства долга. А потому, что в тот момент, когда он шептал ей на ухо, она впервые за долгое время почувствовала себя не просто наблюдателем жизни, а её частью. И это ощущение, при всей его отвратительности, было самым захватывающим, что случалось с ней со времен победы над Крэкстоуном.
Второй семестр обещал быть кровавым. Но, возможно, не в том смысле, к которому она привыкла. В этот раз кровь могла закипеть в её собственных жилах, и это было самым пугающим расследованием в жизни Уэнсдей Аддамс.