разбитое сердце.
Анатомия пепла и искр
Второй четверг семестра выдался удушающим. Небо над Невермором затянуло низкими, свинцовыми тучами, которые не приносили прохлады, а лишь давили на плечи, обещая грозу, которая никак не могла начаться. Уэнсдей шла по тропинке к мастерской, и каждый её шаг по гравию отдавался в ушах сухим, костлявым хрустом.
Она пришла ровно в четыре. Ни секундой раньше, ни секундой позже. Точность была её последним бастионом, единственным способом сохранить контроль над ситуацией, которая с каждым днем всё больше напоминала неконтролируемый занос на обледенелой дороге.
Дверь мастерской была приоткрыта. В воздухе витал густой аромат льняного масла, скипидара и чего-то острого, металлического — запаха, который Уэнсдей всегда ассоциировала с предчувствием беды.
Ксавье стоял у мольберта, но он не рисовал. Он смотрел на чистый холст, сжимая в руке тот самый угольный карандаш, который она ему подарила. Услышав её шаги, он не обернулся, лишь плечи его едва заметно напряглись.
– Ты пришла, – произнес он, и в его голосе не было торжества, только странная, вымотанная усталость.
– Я никогда не нарушаю условий сделки дважды, – ответила Уэнсдей, проходя в центр комнаты. – Это вредит репутации.
Она села на привычный деревянный стул, выпрямила спину и сложила руки на коленях. Она была готова к допросу, к обвинениям, к его новому, пугающему напору. Она была готова ко всему, кроме тишины.
Ксавье наконец повернулся. Он выглядел так, будто не спал несколько ночей. Тёмные круги под глазами делали его лицо ещё более острым, почти изможденным.
– Знаешь, я всё думал о том, что сказал тебе в прошлый раз, – он начал медленно подходить к ней, не сводя глаз с её лица. – О том, как ты разбила мне сердце. Как ты меня предала. Я смаковал свою обиду, Уэнсдей. Она была моим единственным оправданием для того, чтобы продолжать думать о тебе.
Уэнсдей почувствовала, как внутри неё начинает закипать холодная ярость.
– Твоя склонность к самобичеванию и драматизму всегда была твоей слабейшей чертой, Торп. Если ты привел меня сюда, чтобы я снова выслушивала список твоих обид, то я ухожу.
– Нет, подожди, – он преградил ей путь, когда она попыталась встать. – Я был эгоистом. Я смотрел на тебя и видел только свою боль. Я думал, что я единственный, кто пострадал в этой истории. Что я — жертва, а ты — холодный палач, которому всё нипочем.
– А разве это не так? – Она вскинула подбородок, глядя на него с вызовом. – Разве я не та, кто надела на тебя наручники?
– Да, это так, – Ксавье сделал ещё шаг, сокращая расстояние до минимума. – Но я забыл об одном. О Тайлере.
Имя прозвучало как хлесткий удар бича. Уэнсдей замерла, и на мгновение её маска безупречного безразличия дрогнула.
– Не произноси это имя в моем присутствии, – прошипела она, и её голос сорвался на свист.
– Почему? Потому что это больно? – Ксавье не отступал. Его голос стал жестким, почти жестоким. – Потому что этот ублюдок не просто обманул тебя, он вырвал твое сердце и сожрал его прямо у тебя на глазах? Он заставил тебя поверить, что ты нашла кого-то похожего на себя, а потом превратил это в самую грязную шутку в истории.
– Замолчи! – Уэнсдей вскочила со стула.
– Нет! – выкрикнул Ксавье, хватая её за плечи. – Ты обвиняешь меня в том, что я слабак, потому что я чувствую? Но ты... ты ведь тоже там была. В том лесу, в том склепе. Ты открылась ему. Ты позволила ему подойти ближе, чем кому-либо. И он уничтожил всё, что в тебе было живого.
– Ты ничего не знаешь! – Её голос перешел в крик, что было совершенно немыслимо для Уэнсдей Аддамс. – Ты не имеешь права говорить о том, что я чувствую или не чувствую!
– Я имею право, потому что я вижу это! – Ксавье тряхнул её, его глаза горели отчаянным огнем. – Я вижу эту дыру у тебя в груди! Ты прячешься за своими расследованиями, за своей чернотой, но ты мертва внутри больше, чем любой из трупов, которые ты вскрывала! Ты думаешь, что ты одна страдаешь? Ты думаешь, что только ТЕБЕ разбили сердце?
Это стало последней каплей. Плотина, которую Уэнсдей строила годами, которую она укрепляла после предательства Тайлера, рухнула с оглушительным грохотом. Вся горечь, всё унижение от того, что её переиграли, вся боль от осознания собственной уязвимости — всё это выплеснулось наружу единым, неконтролируемым порывом.
Она сжала кулак и со всей силы ударила Ксавье в грудь.
– Заткнись! Заткнись, заткнись! – выкрикнула она, нанося еще один удар, на этот раз слабее, потому что её руки дрожали так, будто через неё пропустили электрический ток.
Ксавье даже не шелохнулся. Он принял её удары, не пытаясь защититься. Он просто стоял и смотрел, как великая и непоколебимая Уэнсдей Аддамс рассыпается на куски прямо перед ним.
Третий удар пришелся ему в плечо, но рука Уэнсдей бессильно соскользнула. Она уткнулась лбом в его грудь, тяжело дыша. Её пальцы судорожно сжали ткань его куртки. Это было поражение. Самое позорное, самое полное поражение в её жизни.
– Он... он смеялся надо мной, – прошептала она в его куртку, и этот шепот был страшнее любого крика. – Он сказал, что это было легко. Что я была легкой добычей.
Ксавье почувствовал, как его собственное сердце сжимается от невыносимой нежности и боли. Он медленно, осторожно, словно боясь спугнуть дикого зверя, обхватил её руками, прижимая к себе.
– Я знаю, Уэнсдей. Я знаю, – тихо сказал он, утыкаясь подбородком в её макушку.
– Я ненавижу это, – её голос дрожал от сдерживаемых рыданий, которые она всё равно не позволила себе выпустить наружу. – Я ненавижу его. Я ненавижу тебя за то, что ты это видишь. Я ненавижу себя за то, что я... человек.
– Быть человеком — это самая тяжелая работа в мире, – Ксавье чуть ослабил хватку, но не отпустил её. – Прости меня.
Уэнсдей подняла голову. Её глаза были сухими, но в них отражалась такая бездна страдания, что Ксавье на мгновение перехватило дыхание.
– За что ты просишь прощения? – спросила она, пытаясь вернуть лицу привычную маску, но та не слушалась.
– За то, что я был слеп. За то, что я давил на тебя, когда тебе нужно было просто... время. Я думал, что мы в разных лодках, но мы в одной. Нас обоих предали. Нас обоих сломали.
Он протянул руку и аккуратно утер невидимую слезу у неё под глазом — жест, который в любой другой день стоил бы ему пальцев. Но сегодня Уэнсдей лишь закрыла глаза на мгновение, принимая это касание.
– Мы квиты, Ксавье, – произнесла она, отстраняясь. Она всё еще чувствовала себя так, будто с неё заживо содрали кожу, но удушающий свинец в легких начал немного таять. – Ты посадил меня в клетку своих ожиданий, а я посадила тебя в настоящую клетку. Мы оба совершили ошибки, которые невозможно исправить логикой.
– Значит, мы можем перестать воевать? – спросил он, с надеждой глядя на неё.
Уэнсдей поправила свои косы, возвращая себе подобие порядка. Она оглядела мастерскую — этот хаос из красок, холстов и теней, который внезапно перестал казаться ей враждебным.
– Война — это слишком утомительно, – ответила она, подходя к окну. – И это мешает расследованию. В школе происходит что-то странное, Торп. И мне нужен кто-то, кто не будет падать в обморок при виде крови. Или стрел.
Ксавье слабо улыбнулся. Это была не та яркая улыбка, которой он пытался очаровать её раньше, а нечто более спокойное и глубокое.
– Я всё еще жду твой портрет, – напомнил он. – И на этот раз я не буду спрашивать о чувствах. Я просто буду рисовать.
Уэнсдей посмотрела на него через плечо. В углу её губ промелькнуло нечто, что при других обстоятельствах можно было бы принять за тень улыбки.
– Только попробуй добавить туда розового цвета, и я скормлю твои кисти плотоядным растениям Энид.
– Договорились, – кивнул Ксавье.
Он подошел к столу, взял чистый лист бумаги и быстро набросал несколько линий.
– Уэнсдей?
– Что еще?
– Спасибо.
– За что? – Она нахмурилась.
– За то, что ударила меня. Это было честнее, чем всё, что ты говорила мне до этого.
Уэнсдей ничего не ответила, но она осталась. Она снова села на стул, и на этот раз её спина не была такой напряженной.
Вечер за окном наконец разразился грозой. Первые крупные капли ударили по стеклу мастерской, смывая пыль и духоту прошедшего дня. Внутри было тихо, только скрип угля по бумаге нарушал молчание.
Они сидели в этой тишине, два сломленных человека, пытающихся собрать себя из осколков. Пепел прошлого всё еще витал в воздухе, но он больше не обжигал. Он оседал на пол, становясь почвой для чего-то нового — чего-то, что Уэнсдей Аддамс пока не могла классифицировать, но что она, к своему удивлению, больше не хотела уничтожать.
– Ксавье? – позвала она спустя долгое время.
– Да?
– Уголь, который я тебе подарила... он сделан из пепла сожженного монастыря семнадцатого века. Говорят, души монахов всё еще нашептывают проклятия тем, кто им пользуется.
Ксавье усмехнулся, не отрываясь от рисунка.
– Идеально. Подходит к твоему выражению лица.
– Именно это я и подумала, когда покупала его.
Гроза бушевала над Невермором, молнии разрезали небо, освещая мастерскую резкими вспышками. Но здесь, за закрытыми дверями, геометрия их замкнутого пространства наконец-то стала правильной. Уэнсдей Аддамс знала, что её сердце всё еще изранено, но теперь она знала и другое: раны заживают быстрее, когда кто-то другой помогает тебе держать бинты. Даже если этот кто-то — невыносимо настойчивый художник с карандашом из проклятого пепла.