← Назад к обзору

Реальность жестока

Симфония пепла и колыбельных

Особняк Кимов перестал быть домом. Он превратился в огромный, сверкающий золотом и мрамором мавзолей, где каждый шорох казался святотатством. После похорон Тэяна время в этих стенах словно зациклилось, превратившись в бесконечный серый день, лишенный рассветов и закатов.

Чонгук изменился так сильно, что даже Чимин, всегда находивший слова утешения, теперь лишь молча плакал, глядя на младшего омегу. Чонгук больше не был тем хрупким мальчиком, которого нужно было защищать. Он стал чем-то иным — существом, сотканным из холодного лунного света и абсолютной, пугающей тишины. Он не устраивал истерик, не пытался сбежать и не отказывался от еды. Он просто перестал существовать как личность, доступная для внешнего мира.

Тэхён же медленно распадался на части. Его одержимость контролем превратилась в одержимость присутствием. Он не мог находиться в одной комнате с Чонгуком и не мог быть вдали от него. Он следовал за омегой тенью, ловя каждый его взгляд, который неизменно проходил сквозь него, словно Тэхён был сделан из стекла.

– Чонгук, посмотри, что я принес, – Тэхён вошел в спальню, неся в руках коробку из дорогого темного дерева. – Это редкое издание стихов, которое ты искал в прошлом году. Помнишь? Ты говорил, что хотел бы прочитать их в оригинале.

Чонгук сидел у окна, глядя на сад, где под снегом спала маленькая могила, укрытая еловыми ветками. Он даже не повернул головы. Его руки неподвижно лежали на коленях, а тонкие пальцы медленно перебирали край пледа.

– Чонгук, пожалуйста, – Тэхён опустился на колени у его ног, ставя коробку на пол. – Ну скажи хоть слово. Закричи на меня. Ударь. Я заслужил это. Я заслужил всё. Только не молчи так, будто меня нет.

Чонгук медленно перевел взгляд на Тэхёна. В его глазах не было ни гнева, ни боли, ни даже тени воспоминаний о том ужасе, который альфа причинил ему. Там была лишь бескрайняя, ледяная пустота, от которой у Тэхёна сводило внутренности.

– Вас и нет, Тэхён-ши, – голос Чонгука был тихим, лишенным интонаций, как шелест сухой листвы. – Тот человек, который мог бы вас слышать, умер в кабинете вместе со своим ребенком. Вы разговариваете с оболочкой. Разве это не то, чего вы всегда хотели? Чтобы я не сопротивлялся? Чтобы я был покорным?

– Нет... я не хотел этого! – Тэхён схватил его за руки, прижимаясь лбом к его коленям. – Я хотел, чтобы ты был моим! Чтобы ты любил меня!

– Любовь нельзя выбить ремнем, – Чонгук мягко, но решительно высвободил свои руки. – Вы получили тело. Вы получили законный брак. Вы получили тишину. Наслаждайтесь своим триумфом.

Тэхён зажмурился, чувствуя, как по щекам катятся жгучие слезы. Он, великий Ким Тэхён, чьего имени боялись конкуренты, сейчас был никем. Он был нищим, умоляющим о крохе внимания от человека, которого сам же и уничтожил.

Жизнь в особняке продолжалась своим чередом для остальных. Юнги и Чимин, несмотря на трагедию, должны были думать о своих детях. Роды приближались, и в доме начали появляться детские вещи, кроватки и няни. Это создавало чудовищный контраст с тишиной в крыле Тэхёна.

Однажды вечером, когда Сокджин и Намджун обсуждали в гостиной детали предстоящего благотворительного бала, Чонгук внезапно спустился вниз. Он был одет в простое белое платье-рубашку, которое делало его похожим на привидение.

– Я хочу пойти в оранжерею, – сказал он, обращаясь к Чимину.

Тэхён, сидевший в кресле с бокалом виски, мгновенно вскочил.

– Я пойду с тобой, Чонгук-и. Там скользко на дорожках, я поддержу тебя.

– Не нужно, – Чонгук даже не посмотрел в его сторону. – Я хочу пойти с Чимин-хёном. Если вы пойдете со мной, я останусь здесь.

Тэхён застыл, сжимая бокал так сильно, что тонкое стекло жалобно хрустнуло. Намджун бросил на брата предостерегающий взгляд, и Тэхён, ссутулившись, опустился обратно в кресло.

В оранжерее было влажно и тепло. Запах земли и орхидей напомнил Чонгуку о том дне, когда он пытался быть «хорошей омегой» по совету Чимина. Теперь этот совет казался ему горькой шуткой.

– Как ты, малыш? – Чимин осторожно взял его под локоть, когда они шли мимо цветущих лилий. – Ты почти не выходишь из комнаты. Врачи говорят, что тебе нужно больше двигаться.

– Врачи говорят о теле, хён, – Чонгук остановился у одной из орхидей, касаясь пальцем ее лепестка. – Но мое тело — это просто клетка. Внутри нее уже ничего не движется.

– Чонгук, ты не можешь так жить вечно, – Чимин всхлипнул, поглаживая свой живот. – Тэхён... он сходит с ума. Он не спит, он почти не ест. Он действительно раскаивается.

Чонгук горько усмехнулся.

– Раскаяние — это роскошь для тех, кто может что-то исправить. Тэян не воскреснет от его слез. Мои шрамы не исчезнут от его подарков. Он раскаивается не потому, что ему жаль меня. Ему жаль себя, потому что его игрушка сломалась и больше не издает звуков.

– А если... – Чимин замялся, подбирая слова. – Если бы у тебя был шанс уйти? Намджун и Сокджин... они обсуждали это. Они видят, что происходит. Они могут помочь тебе скрыться.

Чонгук посмотрел на Чимина с удивлением, которое быстро сменилось усталостью.

– Уйти куда, хён? Моя семья всё еще зависит от денег Кимов. Мой брат всё еще под угрозой тюрьмы, если Тэхён нажмет на нужные рычаги. Я — залог их безопасности. Если я уйду, он уничтожит их. Нет, я останусь здесь. Это моя судьба — быть памятником его жестокости.

Когда они вернулись в дом, Тэхён ждал их у входа. Он выглядел жалко: покрасневшие глаза, растрепанные волосы, дрожащие руки.

– Чонгук, я приказал приготовить ужин в саду, – быстро заговорил он. – Там поставили обогреватели, будет очень уютно. Пожалуйста, поужинай со мной.

– Я не голоден, – Чонгук прошел мимо него к лестнице.

– Чонгук! – Тэхён схватил его за край рубашки, его голос сорвался на крик. – Сколько еще ты будешь это делать? Сколько еще ты будешь меня наказывать? Я признал всё! Я готов на всё! Что мне сделать, чтобы ты снова стал живым?!

Чонгук остановился на первой ступеньке. Он медленно обернулся и посмотрел на Тэхёна сверху вниз. В этом взгляде впервые за долгое время промелькнула эмоция — глубокое, бездонное презрение.

– Вы хотите, чтобы я стал живым? – переспросил он. – Хорошо. Принесите мне Тэяна. Верните ему дыхание. Сделайте так, чтобы я забыл свист вашего ремня в кабинете. Сделайте так, чтобы я перестал просыпаться от крика собственного ребенка, которого больше нет. Можете это сделать, Тэхён-ши?

Тэхён молчал, его губы дрожали.

– Нет? – Чонгук склонил голову набок. – Тогда не требуйте от меня невозможного. Вы убили во мне жизнь. Теперь наслаждайтесь тишиной. Это — единственное, что у нас осталось общего.

Чонгук поднялся в свою комнату, оставив Тэхёна стоять в пустом холле под пристальными взглядами братьев.

– Ты сам это сделал, Тэхён, – негромко произнес Сокджин, проходя мимо. – Ты хотел, чтобы он принадлежал тебе без остатка. Теперь он принадлежит тебе так, как принадлежат вещи. Без души, без голоса, без тепла. Это самая страшная месть, которую омега может придумать для альфы.

Ночью Тэхён снова не мог уснуть. Он бродил по дому, как привидение, пока не оказался у двери спальни Чонгука. Он прислонился ухом к дереву, надеясь услышать хотя бы всхлип, хотя бы стон. Но из комнаты доносилась... музыка.

Тихая, едва различимая мелодия колыбельной. Чонгук пел.

Тэхён осторожно открыл дверь. Чонгук сидел на кровати, укачивая пустые руки. Его глаза были закрыты, а на лице блуждала та самая улыбка, которую Тэхён видел в саду, когда Чонгук разговаривал с садовником. Но теперь эта улыбка была направлена в пустоту.

– Спи, мое солнышко, – шептал Чонгук, мерно покачиваясь. – Папа рядом. Папа тебя защитит. Никто больше не сделает тебе больно. Мы уйдем отсюда, Тэян-и. Мы уйдем туда, где всегда весна.

Тэхён почувствовал, как его сердце разрывается на миллион осколков. Чонгук не просто молчал. Он ушел в свой собственный мир, где Тэян был жив, а Тэхёна никогда не существовало. Это было безумие, рожденное горем, и Тэхён был его единственным виновником.

– Чонгук... – Тэхён сделал шаг к кровати.

Омега мгновенно открыл глаза. Улыбка исчезла, лицо снова превратилось в маску.

– Зачем вы здесь? – спросил он холодно.

– Ты... ты пел ему.

– Я пел своему сыну. Вам здесь не место. Уходите.

Тэхён не ушел. Он сел на пол у кровати, закрыв лицо руками.

– Я ненавижу себя, Чонгук. Я ненавижу каждую секунду своей жизни без твоей любви. Я готов умереть, если это вернет тебе счастье.

– Ваша смерть ничего не изменит, – Чонгук лег обратно, отворачиваясь к стене. – Она просто добавит еще один труп к тем, что уже лежат в этом доме. Уходите, Тэхён-ши. Вы мешаете нам спать.

Прошли недели. Состояние Чонгука становилось всё более пугающим. Он начал разговаривать с невидимым ребенком в присутствии других. Он накрывал на стол для двоих, он покупал игрушки и расставлял их в детской, которую Тэхён приказал запереть, но Чонгук нашел способ достать ключи.

– Нам нужно что-то делать, – Намджун собрал братьев в кабинете. – Чонгук теряет связь с реальностью. Он живет в иллюзии, что Тэян жив. Если это будет продолжаться, он просто сгорит.

– Это я виноват, – Тэхён сидел в углу, уставившись в пол. Его голос был хриплым. – Это я довел его до этого.

– Мы все это знаем, Тэхён! – взорвался Сокджин. – Но сейчас речь идет о его жизни! Врачи предлагают положить его в клинику, но он не пойдет туда добровольно.

– Я не отдам его в клинику! – Тэхён вскочил, его глаза сверкнули прежним безумием. – Он останется со мной!

– Чтобы ты окончательно его доконал? – Юнги вошел в кабинет, тяжело опираясь на руку Сокджина. – Ты посмотри на него, Тэхён. Он прозрачный. Он не живет, он ждет смерти, чтобы встретиться со своим сыном. Ты хочешь этого? Ты хочешь его похоронить рядом с Тэяном?

Тэхён замер. Слово «похоронить» ударило его под дых.

– Нет... нет, я хочу, чтобы он жил.

– Тогда отпусти его, – тихо сказал Чимин, появляясь в дверях. – Отпусти его к семье. Позволь ему уехать домой, в Пусан. Лиши его своего присутствия. Это единственный шанс, что он придет в себя. Твой запах, твой голос — это триггеры его боли. Пока ты рядом, он будет прятаться в своем безумии.

Тэхён смотрел на них, и в его душе шла страшная борьба. Отпустить Чонгука означало признать свое полное поражение. Означало лишиться смысла жизни. Но остаться с ним означало медленно убивать его день за днем.

– Он не захочет уехать, – прошептал Тэхён. – Он боится за семью.

– Сними все обвинения с его брата, – предложил Намджун. – Перепиши на его отца часть акций, чтобы они были независимы. Дай ему свободу не на словах, а на деле. И уйди из его жизни.

Тэхён молчал долго. В кабинете было слышно только тиканье старинных часов. Каждый удар маятника казался Тэхёну ударом по его собственному сердцу.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Я сделаю это.

На следующее утро Тэхён вошел в спальню Чонгука. Омега, как обычно, сидел у окна, укачивая пустоту.

– Чонгук, – Тэхён положил на стол папку с документами. – Посмотри на меня. Пожалуйста. В последний раз.

Чонгук медленно повернулся.

– Здесь бумаги, – Тэхён указал на папку. – Твой брат полностью оправдан. Долги твоего отца аннулированы, на его имя открыт счет, которого хватит на десять жизней. Ты свободен, Чонгук.

Чонгук нахмурился, словно не понимая слов.

– Свободен?

– Да. Машина ждет внизу. Ты можешь уехать сейчас. Домой. К маме. К брату. Я больше никогда не появлюсь в твоей жизни. Я не буду искать встреч, не буду звонить. Ты можешь подать на развод, я подпишу всё, не глядя.

Чонгук встал. Он подошел к столу и открыл папку. Его руки дрожали, когда он читал сухие юридические строки.

– Почему? – спросил он, глядя на Тэхёна. – Почему сейчас?

– Потому что я люблю тебя, – Тэхён горько улыбнулся, и в этой улыбке было столько боли, что Чонгук невольно вздрогнул. – Я люблю тебя настолько, что готов позволить тебе ненавидеть меня издалека, лишь бы ты снова начал дышать. Я проиграл, Чонгук. Я хотел владеть тобой, а в итоге потерял даже право видеть твою тень.

Чонгук долго смотрел на него. В его глазах что-то изменилось. Пустота начала заполняться осознанием. Он посмотрел на свои руки, которые больше не укачивали невидимого младенца.

– Вы думаете, это всё исправит? – спросил он тихо.

– Нет. Это ничего не исправит. Тэян не вернется. Твои шрамы останутся. Но ты будешь жить. Без меня.

Чонгук молча начал собирать вещи. Он брал только то, что привез с собой в тот страшный день свадьбы. Он не взял ни одного украшения, ни одной дорогой вещи, подаренной Тэхёном.

Когда он подошел к двери, Тэхён стоял у окна, отвернувшись, чтобы не видеть его ухода.

– Тэхён-ши, – позвал Чонгук.

Альфа вздрогнул, но не обернулся.

– Я никогда не смогу вас простить, – сказал Чонгук. – И я никогда не смогу забыть Тэяна. Но... спасибо за то, что в конце вы всё же оказались человеком, а не только чудовищем.

Дверь закрылась. Тэхён услышал звук удаляющихся шагов, затем шум мотора во дворе. Он смотрел в окно, как черный автомобиль выезжает за ворота, увозя его жизнь, его боль и его единственную любовь.

Чонгук уехал. В особняке Кимов стало еще тише, но это была другая тишина. Это была тишина пустого гнезда, из которого улетела израненная птица.

Тэхён вошел в пустую спальню Чонгука. Там всё еще пахло сандалом и немного — детской присыпкой. На кровати лежала та самая деревянная коробка со стихами, которую Тэхён принес вчера. Чонгук не взял ее.

Тэхён сел на пол, прислонившись к кровати, и открыл книгу. На первой странице была надпись, сделанная рукой Чонгука еще до свадьбы, когда он мечтал об учебе: «Свобода — это возможность сказать "нет"».

Тэхён закрыл книгу и зарыдал. Громко, страшно, на весь пустой дом. Он наконец-то понял, что истинная власть — это не способность подчинить, а мужество отпустить.

А далеко в Пусане, на берегу моря, шестнадцатилетний омега стоял у кромки воды. Он смотрел на волны и впервые за долгие месяцы глубоко вздохнул. Его сердце всё еще было разбито, его спина всё еще болела к непогоде, а в памяти навсегда запечатлелось лицо маленького Тэяна.

Но он был свободен.

Золотая клетка осталась в Сеуле, пустая и холодная. А птица, хоть и со сломанными крыльями, училась летать заново, зная, что небо принадлежит только ей одной.

– Прощай, Тэхён-ши, – прошептал Чонгук, отпуская в воду белую лилию.

Цветок подхватила волна и унесла далеко в море, туда, где не было боли, не было долгов и не было семьи Ким. Там, где начиналась новая жизнь, оплаченная слишком дорогой ценой, но ставшая наконец-то его собственной.