Реальность жестока
Ледяное дыхание тишины
В особняке Кимов никогда не было так тихо. Даже в те дни, когда Тэхён превращал жизнь Чонгука в кошмар, дом дышал — скрипом половиц, шепотом прислуги, звоном посуды. Теперь же всё замерло. Казалось, сами стены покрылись инеем, впитывая в себя то, что невозможно выразить словами.
Тэян умер на рассвете. Маленькое солнце, так и не успевшее взойти, погасло в стерильном боксе реанимации, не выдержав борьбы за жизнь, начавшуюся слишком рано из-за ярости собственного отца.
Чонгук не кричал, когда врач, опустив голову, произнес роковые слова. Он не плакал. Он просто встал с больничной койки, отталкивая медсестер, и вошел в палату интенсивной терапии. Тэхён, стоявший в коридоре как каменное изваяние, попытался последовать за ним, но Сокджин преградил ему путь, положив тяжелую руку на плечо.
– Не смей, – коротко бросил старший брат. В его глазах не было сочувствия, только бесконечная усталость и тень приговора.
Чонгук вышел из реанимации через десять минут. На его руках, бережно прижатый к груди, лежал сверток из белоснежных пеленок. Мальчик шел медленно, его босые ноги бесшумно ступали по холодному кафелю. Лицо омеги было белым, как мел, а глаза — огромными, сухими и совершенно пустыми.
– Чонгук-и... – голос Тэхёна надломился. Он сделал шаг вперед, протягивая дрожащие руки. – Отдай его... врачи должны... нам нужно...
Чонгук даже не вздрогнул. Он прошел мимо Тэхёна, словно тот был прозрачным воздухом. От омеги пахло молоком, лекарствами и тем леденящим холодом, который исходит от тел, покинутых душой.
– Он спит, – прошептал Чонгук. Его голос был странно ровным, почти мелодичным. – Ему холодно здесь. Я отнесу его в нашу комнату. Там тепло.
– Чонгук, послушай меня, – Намджун попытался преградить ему путь, его голос дрожал от сдерживаемых слез. – Малыша больше нет. Ему нужно... его нужно предать земле. Отдай его мне, я всё устрою.
Чонгук остановился. Он медленно поднял взгляд на Намджуна, и тот невольно отступил. В этом взгляде не было безумия — там была абсолютная, кристально чистая решимость человека, которому больше нечего терять.
– Если кто-то из вас коснется его, – тихо, почти ласково произнес Чонгук, – я убью себя прямо здесь. Вы уже забрали у него жизнь. Вы не заберете у него меня.
Он прошел в свою спальню и закрыл дверь на замок. Щелчок механизма прозвучал как выстрел.
Тэхён рухнул на колени прямо в коридоре. Он вцепился ногтями в собственные волосы, из его груди вырвался животный, хриплый вой. Это была не просто скорбь — это было осознание того, что он собственноручно уничтожил единственный мост, который мог привести его к искуплению.
– Это ты, – Юнги стоял у стены, обнимая свой уже большой живот. Его лицо было искажено гримасой отвращения. – Это твоих рук дело, Тэхён. Ты хотел власти? Ты хотел, чтобы он принадлежал тебе? Смотри. Теперь он принадлежит только своему мертвому сыну. Ты стерт. Тебя больше нет в его мире.
Прошел час. Затем два. Из-за закрытой двери не доносилось ни звука. Прислуга в ужасе жалась по углам, Чимин рыдал в объятиях Намджуна в гостиной, а Тэхён так и сидел под дверью, не смея постучать.
Наконец, Сокджин не выдержал. Он принес запасной ключ.
– Мы не можем оставить его там с мертвым телом, – твердо сказал он. – Начнется процесс... это опасно для психики Чонгука. Тэхён, встань. Ты должен забрать ребенка.
Тэхён поднялся, его движения были механическими. Он взял ключ, повернул его в замке и медленно вошел в комнату.
В спальне царил полумрак. Шторы были плотно задернуты. Чонгук сидел в кресле-качалке у окна, мерно покачиваясь. Он тихо напевал колыбельную — ту самую, которую пел своему животу все эти месяцы. Маленький сверток лежал у него на руках, прижатый к самому сердцу.
– Чонгук-и... – Тэхён подошел ближе, его сердце обливалось кровью при виде этой картины. – Малыш, пора. Давай я возьму его. Тебе нужно отдохнуть.
Чонгук перестал петь. Он поднял голову, и Тэхён увидел, что губы омеги посинели, а кожа стала почти прозрачной.
– Уходи, Тэхён-ши, – сказал Чонгук. В его голосе не было ненависти, только бесконечное безразличие. – Вы мешаете Тэяну спать. Он только что успокоился. У него были такие холодные ручки... но я согрел их. Видите?
Чонгук приоткрыл край пеленки. Тэхён мельком увидел крошечное, сероватое личико младенца, застывшее в вечном покое. Его затошнило от ужаса и горя.
– Чонгук, он мертв! – выкрикнул Тэхён, не выдержав. Он схватил омегу за плечи, пытаясь встряхнуть. – Его нет! Ты держишь труп! Отдай его мне!
Чонгук мгновенно изменился. Он вцепился в сверток с такой силой, что его костяшки побелели. Он зашипел, как раненый зверь, вжимаясь в кресло.
– Не трогай! – закричал он, и этот крик, полный нечеловеческой боли, пронзил весь дом. – Ты убил его один раз! Ты не убьешь его снова! Ты не заберешь его у меня!
– Чонгук, пожалуйста... – Тэхён попытался разжать его руки, но омега кусался, царапался, отбивался ногами, не выпуская при этом драгоценную ношу.
На шум вбежали Намджун и Сокджин. Они увидели, как Тэхён пытается силой забрать мертвое тело, а Чонгук, обезумевший от горя, бьется в его руках, прикрывая сверток своим телом.
– Хватит! – Намджун оттащил Тэхёна назад. – Ты сделаешь только хуже!
– Он не отдает его! – рыдал Тэхён. – Он сходит с ума! Он держит мертвеца!
Чонгук забился в угол дивана, прижимая сверток к груди. Его дыхание было рваным, свистящим. Он смотрел на братьев Ким как на злейших врагов, готовых растерзать его последнюю радость.
– Мой малыш... мой маленький Тэян-и... – шептал Чонгук, укачивая сверток. – Мама здесь. Мама тебя не отдаст. Они плохие, они хотят сделать тебе больно. Но я защищу тебя. Я спрячу тебя.
Он начал целовать холодный лоб младенца, его слезы наконец прорвались, капая на неподвижное личико.
– Чонгук, послушай меня, – Сокджин опустился на корточки в паре метров от него. – Мы все скорбим. Мы все любили его. Но телу нужен покой. Мы устроим самые красивые похороны. Мы посадим лилии в саду в его честь.
– Нет! – Чонгук вскинул голову. – Лилии завянут. Земля холодная. Он боится темноты. Я не отдам его в землю. Он будет со мной. Всегда со мной.
Прошли сутки. Чонгук не выпускал тело из рук ни на минуту. Он не ел, не пил и не спал. Он сидел на кровати, скрестив ноги, и продолжал нашептывать сказки мертвому ребенку. Запах в комнате начал меняться — сладковатый, тяжелый аромат тления стал пробиваться сквозь запах дорогих парфюмов.
Тэхён был на грани безумия. Он вызывал психиатров, но те лишь разводили руками: любое силовое вмешательство могло привести к суициду омеги. Чонгук был как натянутая струна — одно неверное движение, и она лопнет.
На вторую ночь в комнату вошел Чимин. Он был единственным, кого Чонгук не воспринимал как прямую угрозу. Чимин сел на край кровати, его собственный живот мешал ему, но он не обращал на это внимания.
– Чонгук-и, – тихо позвал Чимин. – Посмотри на меня.
Чонгук медленно повернул голову. Его глаза были красными от лопнувших сосудов.
– Хён, он не просыпается, – прошептал Чонгук, и в его голосе впервые прозвучало осознание реальности. – Я грею его, я пою ему... но он такой тяжелый. И такой холодный. Почему он не греется, хён?
Чимин сглотнул слезы. Он осторожно протянул руку и коснулся плеча Чонгука.
– Потому что его душа уже в другом месте, Чонгук-и. Там, где нет боли. Там, где нет страха. Там, где нет кабинетов с запертыми дверями.
Чонгук задрожал. Он посмотрел на сверток на своих руках. Кожа младенца начала темнеть, черты лица заострились. Это больше не был его прекрасный Тэян. Это была лишь оболочка, стремительно разрушающаяся под действием времени.
– Я убил его, да? – спросил Чонгук, глядя Чимину в глаза. – Тем, что не смог защитить? Тем, что позволил Тэхёну...
– Нет, малыш. Ты любил его больше жизни. Это Тэхён... это его вина. Но сейчас ты мучаешь и себя, и Тэяна. Отпусти его, Чонгук. Позволь ему уйти к свету.
Чонгук зарыдал — громко, навзрыд, выпуская всю ту боль, которую копил в себе месяцами. Он прижал мертвое тельце к лицу в последний раз, вдыхая остатки того самого запаха молока.
– Прости меня... прости маму... – захлебывался он в рыданиях. – Мое солнышко... мой маленький... уходи. Лети. Там тепло. Там тебя никто не обидит.
Чимин медленно, сантиметр за сантиметром, протянул руки. Чонгук сопротивлялся еще мгновение, его пальцы судорожно сжимали пеленку, но затем он обессиленно разжал хватку.
Чимин забрал сверток. Он быстро встал и передал его стоящему в дверях Намджуну. Тот немедленно вышел, унося тело врачам, которые ждали в коридоре.
Чонгук упал на подушки, закрыв лицо руками. Его тело сотрясали конвульсии.
Тэхён вошел в комнату, когда Чонгук уже лежал в полузабытьи. Альфа опустился на колени у кровати, пытаясь взять руку омеги.
– Чонгук... я здесь... я всё исправлю...
Чонгук открыл глаза. В них не было ни капли той жизни, которая теплилась там еще утром. Это были глаза старика, прожившего тысячу лет в аду.
– Уходи, – прошептал он.
– Чонгук, пожалуйста, я...
– Уходи, Тэхён-ши, – повторил омега, и его голос был холоднее, чем тело их сына. – Вы получили то, что хотели. Вы сломали меня. Вы убили нашего ребенка. Теперь живите с этим. Но больше не смейте касаться меня. Никогда.
Тэхён попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Он посмотрел на свои руки — те самые руки, которые когда-то держали ремень, которые когда-то сжимали горло этого мальчика в порыве страсти и ярости. Теперь эти руки были пусты.
Похороны состоялись через два дня. Маленький белый гроб опустили в землю в самой красивой части сада, среди цветущих лилий. Чонгук стоял у могилы, поддерживаемый Чимином и Юнги. Он не проронил ни слезы. Он просто смотрел, как комья земли скрывают его надежду на будущее.
Когда церемония закончилась, Тэхён подошел к нему.
– Чонгук, мы можем уехать. Куда захочешь. Мы начнем сначала...
Чонгук посмотрел на него. В его взгляде была такая бездонная, ледяная пустота, что Тэхён невольно отступил.
– «Сначала» не существует, Тэхён-ши. Есть только «после». И в моем «после» вас нет. Вы можете держать меня в этом доме. Вы можете заставить меня ужинать с вами. Но вы никогда больше не услышите моего голоса, если это не будет необходимостью. Вы хотели тишины и послушания? Вы их получили.
Чонгук развернулся и пошел к дому. Его походка была твердой, спина — прямой. Он больше не был тем испуганным шестнадцатилетним мальчиком, который дрожал от звука голоса альфы. Что-то в нем умерло вместе с Тэяном, но на месте этой невинности выросла броня, которую Тэхён не смог бы пробить даже тысячью ударов.
Тэхён остался стоять у могилы. Он смотрел на надпись «Ким Тэян» и понимал, что этот маленький клочок земли — всё, что осталось от его попытки построить счастье на боли.
В особняке Кимов снова воцарилась тишина. Но теперь это была тишина склепа. Чонгук сдержал свое слово. Он перестал разговаривать с Тэхёном. Он ел, гулял, читал книги, но когда альфа входил в комнату, Чонгук становился живым изваянием. Он смотрел сквозь Тэхёна, не реагировал на его подарки, не отвечал на его мольбы о прощении.
Однажды ночью Тэхён вошел в спальню, пьяный от горя и виски. Он упал перед кроватью Чонгука на колени, рыдая и умоляя о одном единственном слове.
– Скажи хоть что-нибудь! – кричал Тэхён, ударяя кулаками по матрасу. – Ударь меня! Прокляни! Только не молчи! Я схожу с ума от этой тишины!
Чонгук медленно сел в кровати. Он посмотрел на рыдающего мужа сверху вниз. Его лицо было спокойным, почти безмятежным.
– Тишина — это то, что вы подарили Тэяну, – тихо сказал он. – Теперь наслаждайтесь ею сами. Это ваш подарок, Тэхён-ши. Носите его с гордостью.
Чонгук снова лег и закрыл глаза, мгновенно засыпая. А Тэхён остался сидеть в темноте, слушая, как в саду ветер колышет лилии на могиле сына.
Он понял, что его золотая клетка наконец-то стала идеальной. В ней не было шума, не было протестов, не было слез. В ней была только абсолютная, безупречная пустота. И в этой пустоте Тэхён был заперт гораздо надежнее, чем Чонгук.
Потому что Чонгук нашел свободу в своем горе. А Тэхён навсегда остался рабом того дня, когда он решил, что любовь можно выбить ремнем, а счастье — купить ценой жизни собственного ребенка.
Смерть невинности в особняке Кимов была окончательной. И никакое весеннее солнце, никакие новые жизни, которые вскоре должны были появиться у Намджуна и Сокджина, не могли растопить лед в сердце омеги, который каждое утро приносил свежую белую лилию на маленькую могилу в конце сада, не глядя в сторону окон кабинета, где в одиночестве медленно сходил с ума его палач.