← Назад к обзору

Рмпншип

Отрицание в золотом склепе

– Хёнджин-и, ты сегодня слишком долго спишь, – Минхо ласково провел кончиками пальцев по ледяной щеке сына. – Просыпайся, маленький. Посмотри, какой солнечный день. Чанбин уехал за свежими фруктами, а Хан обещал привезти те новые кисти, которые ты хотел.

Минхо сидел на краю огромной кровати в главной спальне. Шторы были плотно задернуты, и лишь тонкая полоска света прорезала полумрак, танцуя на неподвижном лице Хёнджина. Парень лежал на чистых шелковых простынях, его кожа казалась полупрозрачной, почти фарфоровой. В комнате пахло тяжелым парфюмом, ладаном и чем-то еще — сладковатым, липким, что Минхо упорно отказывался замечать.

– Ты всё еще сердишься за ту ночь на крыше? – Минхо тихо рассмеялся, поправляя прядь волос на лбу сына. – Это была глупая шутка, Хёнджин. Ты же знаешь, я бы никогда не позволил тебе упасть. Ты просто испугался, и тебе приснился плохой сон. Но теперь ты дома. Ты в безопасности.

Он наклонился и прижался губами к холодному виску. Отсутствие ответной реакции, привычного вздрагивания или тихого всхлипа Минхо воспринимал как высшую степень послушания. Наконец-то Хёнджин перестал сопротивляться. Наконец-то он стал идеальным.

Дверь в спальню медленно приоткрылась. На пороге стоял Бан Чан. Его лицо было серым, под глазами залегли глубокие тени. Он не заходил внутрь, словно боялся, что безумие, царившее в этой комнате, заразно.

– Минхо, – позвал он шепотом. – Пожалуйста, выйди. Нам нужно поговорить.

– Тише ты, – Минхо резко обернулся, приложив палец к губам. – Не видишь, он отдыхает? Он очень устал после того представления.

– Минхо, прошло пять дней, – голос Чана дрогнул, в нем слышались слезы. – Пять дней с того момента, как... как это случилось. Ты не можешь продолжать это. Тело... оно меняется. Хёнджин ушел. Его нет.

Минхо медленно встал с кровати. Его движения были пугающе плавными. Он подошел к Чану и, схватив его за воротник рубашки, притянул к себе. Глаза Минхо горели лихорадочным, нездоровым блеском.

– Еще раз скажешь это слово, и я вырву тебе сердце, – прошипел он в лицо другу. – Он здесь. Он дышит. Я чувствую его тепло каждую ночь, когда ложусь рядом. Если ты ослеп или сошел с ума от горя — это твои проблемы. Но не смей хоронить моего сына, пока я жив.

– Посмотри на него! – Чан сорвался на крик, указывая рукой на кровать. – Посмотри на его губы! Они синие! Он не дышит, Минхо! Мы все видели, как он упал! Мы все слышали этот звук!

– Это был звук разбитого горшка в саду, – отрезал Минхо, отталкивая Чана. – Хёнджин просто споткнулся. Он ударился головой и теперь спит. Доктора сказали, что это кома.

– Какие доктора?! – Чан схватился за голову. – Ты никого не пускаешь в дом! Ты заперся здесь с... с ним!

– Я сам его доктор, – Минхо вернулся к кровати и сел рядом с телом. – Я знаю его лучше всех. Я знаю, когда ему больно, а когда хорошо. Сейчас ему хорошо. Он спокоен.

В комнату вошел Хан. Он выглядел как живой мертвец. В руках он держал поднос с едой — тарелку с бульоном и стакан воды. Его руки так сильно дрожали, что ложка звенела о фарфор.

– Я... я принес обед для Хёнджина, – пролепетал Хан, не глядя в сторону кровати.

– Поставь на тумбочку, Джисон-и, – Минхо смягчился, улыбнувшись. – Видишь, Чан? Даже Хан понимает, что мальчику нужно питаться, чтобы восстановить силы.

Хан поставил поднос и пулей вылетел из комнаты. Он не мог выносить этого запаха. Он не мог видеть, как Минхо берет ложку и пытается влить бульон между плотно сжатых, застывших губ Хёнджина.

– Ну же, глотай, маленький, – ласково уговаривал Минхо, вытирая салфеткой капли, стекающие по подбородку сына на простыню. – Это придаст тебе сил. Завтра мы пойдем в сад. Я вынесу тебя на руках. Ты ведь любишь смотреть на розы?

Чан, стоя в дверях, закрыл лицо руками. Его тошнило. Он видел, как на шее Хёнджина расплываются трупные пятна, которые Минхо упорно называл «синяками от долгого сна». Он видел, как кожа начала подсыхать и натягиваться на скулах.

– Минхо, я вызываю службу, – твердо сказал Чан, выпрямляясь. – Я не позволю тебе глумиться над его останками. Это преступление. Это безумие.

Минхо мгновенно оказался рядом. В его руке откуда-то появился скальпель — острый, поблескивающий в луче света. Он приставил лезвие к горлу Чана.

– Попробуй, – выдохнул он. – И ты ляжешь рядом с ним. Я не отдам его. Никому. Он мой. Он всегда был моим, и смерть не имеет права забирать то, что принадлежит Ли Минхо.

– Ты любишь его? – спросил Чан, глядя в глаза безумцу. – Если ты его любишь, отпусти его. Дай ему покой. Посмотри, во что ты превращаешь его память. Ты всегда хотел владеть им целиком. Теперь ты владеешь гниющим мясом. Этого ты хотел?

Минхо замер. Его рука дрогнула. На мгновение в его глазах промелькнула искра осознания — страшная, безжалостная истина попыталась пробиться сквозь барьеры его разума. Он посмотрел на кровать. На неподвижную фигуру. На муху, которая села на веко Хёнджина, а тот даже не моргнул.

Но барьер выстоял. Отрицание, подпитанное годами жестокости и собственничества, воздвигло новую стену.

– Гниющим? – Минхо убрал скальпель и снова рассмеялся. – Ты просто завидуешь, Чан. Завидуешь, что он выбрал меня. Что даже в своем сне он со мной. Уходи. Ты портишь атмосферу в комнате. Хёнджину не нравится твой голос.

Чан понял, что слова бесполезны. Он развернулся и вышел, понимая, что единственный способ прервать этот кошмар — это сила.

Минхо закрыл дверь на замок и вернулся к Хёнджину. Он лег рядом, притягивая холодное, окоченевшее тело к себе. Он обнял его, утыкаясь носом в шею, не обращая внимания на липкость кожи.

– Они все злые, правда? – шептал он в мертвое ухо. – Они хотят забрать тебя у папочки. Но я не позволю. Мы будем вместе всегда. Я построю для нас новый мир. Здесь, в этой комнате.

Он начал гладить Хёнджина по животу, по тем самым местам, где когда-то оставлял следы своей «любви».

– Ты такой послушный сегодня, – продолжал Минхо. – Ни одного слова поперек. Ни одной попытки убежать. Почему ты не был таким раньше? Нам не пришлось бы идти на ту крышу.

Он закрыл глаза, погружаясь в иллюзию. В его воображении Хёнджин вдруг вздохнул. Его сердце робко толкнулось в грудную клетку. Он повернул голову и прошептал: «Папочка, мне холодно, согрей меня».

– Конечно, маленький, конечно, – Минхо натянул одеяло до самых подбородков. – Я здесь. Я никогда тебя не брошу.

Через час в дверь снова постучали. На этот раз это был Чанбин.

– Хён, открой, – его голос был глухим. – Мы привезли... мы привезли лед. В доме слишком жарко.

– Лед? – Минхо нахмурился. – Зачем лед? Хёнджину и так холодно. Принесите лучше больше обогревателей.

– Минхо, открой дверь, или мы её выломаем! – это был уже Чан.

Минхо вскочил с кровати. Он чувствовал, как ярость закипает в нем. Они хотят разрушить его идиллию. Они хотят украсть его сокровище.

– Убирайтесь! – закричал он, хватая тяжелую вазу с тумбочки и швыряя её в дверь. Ваза разбилась, осколки разлетелись по ковру. – Он мой! Слышите?! МОЙ!

– Мы вызываем полицию, Минхо! – крикнул Чанбин за дверью. – Это конец! Хёнджин мертв, и ты должен это признать!

– ОН НЕ МЕРТВ! – взревел Минхо. Он подбежал к Хёнджину и начал трясти его за плечи. – Хёнджин! Хёнджин, проснись! Покажи им! Скажи им, что ты живой! Ну же!

Голова парня безвольно качалась из стороны в сторону. Изо рта вытекла темная струйка жидкости. Минхо замер, глядя на это. На мгновение ужас отразился на его лице, но он тут же стер его, вытирая губы сына краем своей рубашки.

– Ничего, это просто... это просто лекарство выходит. Ты скоро придешь в себя.

Он схватил Хёнджина под мышки и попытался усадить его. Тело было тяжелым и неподатливым.

– Смотрите! – кричал Минхо, обращаясь к закрытой двери. – Он сидит! Он сам сидит! Он выздоравливает!

За дверью послышались тяжелые удары. Чан и Чанбин начали выбивать дубовое полотно.

– Нет... нет, вы не заберете его... – забормотал Минхо.

Он огляделся. Его взгляд упал на канистру с горючим для камина, которую он принес сюда вчера, сам не зная зачем. Или, может быть, подсознание уже тогда готовило финал.

– Мы уйдем вместе, Хёнджин-и, – прошептал он, обливая кровать, шторы и ковер прозрачной жидкостью. Запах бензина мгновенно перекрыл всё остальное. – Если они не дают нам жить в этом мире, мы создадим свой. В огне. Там будет тепло. Там ты наконец-то согреешься.

– Минхо, стой! – дверь наконец поддалась и с грохотом распахнулась.

Чан и Чанбин ворвались в комнату, но тут же замерли. Минхо стоял у кровати, прижимая к себе безжизненное тело Хёнджина. В его правой руке была зажигалка. Маленький огонек дрожал, отражаясь в его безумных глазах.

– Назад, – тихо сказал Минхо. – Или мы все отправимся в ад прямо сейчас.

– Хён, положи зажигалку, – Чанбин медленно протянул руку, делая шаг вперед. – Посмотри на него. Посмотри на Хёнджина. Ты же причиняешь ему боль. Огонь — это больно. Ты ведь не хочешь, чтобы ему снова было больно?

Минхо посмотрел на лицо сына. В свете зажигалки оно казалось почти одухотворенным.

– Ему больше не будет больно, – уверенно сказал Минхо. – Огонь очистит всё. Грязь, грехи... ваше присутствие. Мы станем светом.

– Он мертв, Минхо! – закричал Чан, не выдержав. – Посмотри на его руки! Они синие! Он не чувствует огня! Он ничего не чувствует! ТЫ ОБНИМАЕШЬ ТРУП!

– Лжец! – Минхо щелкнул зажигалкой, поднося её к пропитанной бензином шторе.

Ткань вспыхнула мгновенно. Пламя с ревом взметнулось к потолку, отрезая путь к кровати. Чан и Чанбин бросились назад, закрывая лица руками от невыносимого жара.

– Хёнджин! – кричал Минхо, перекрывая гул огня. Он повалил тело обратно на кровать и лег сверху, закрывая его своим телом. – Слышишь? Это музыка! Это наша музыка!

Огонь перекинулся на покрывало. Кровать превратилась в пылающий костер. Чан видел сквозь пелену дыма, как Минхо продолжает гладить Хёнджина по волосам, что-то нашептывая ему, пока пламя не охватило их обоих.

– Мы... свободны... – донеслось из центра пожара.

Чанбин попытался броситься в огонь, но Чан удержал его.

– Уже поздно, Бин! Мы ничего не сделаем! Уходим!

Они выбежали из комнаты, когда потолок начал рушиться. Весь особняк, ставший тюрьмой для Хёнджина, теперь превращался в огромный погребальный костер.

Минхо не чувствовал боли. В его сознании огонь был теплыми объятиями. Он чувствовал, как Хёнджин наконец-то обнимает его в ответ. Он видел, как шрамы исчезают с кожи сына, как клеймо на бедре растворяется в золотом сиянии.

– Вот видишь... – прошептал Минхо, чувствуя, как легкие наполняются дымом. – Я же говорил... ты живой...

Он прижал к себе холодную грудь Хёнджина в последний раз, и в это мгновение ему действительно показалось, что он услышал слабый, далекий стук сердца. Или это был просто треск горящего дерева.

Когда пожарные наконец потушили особняк, в главной спальне нашли только два скелета, сплетенных в неразрывном объятии. Огонь сплавил их кости так сильно, что их невозможно было разделить.

Минхо так и не поверил в смерть. Он забрал Хёнджина с собой в ту пустоту, где его отрицание стало единственной реальностью. Он не отпустил его даже за гранью.

А Хёнджин... Хёнджин наконец-то обрел покой. Не в огне, и не в руках отца, а в ту самую секунду, когда его босые ступни оторвались от края крыши. Всё остальное было лишь затянувшимся кошмаром человека, который так и не научился любить, не разрушая.

Дом сгорел дотла. На месте золотой клетки остался лишь черный пепел и выжженная земля. И только ветер иногда доносил до прохожих странный звук, похожий на тихий смех или плач — эхо жизни, которая была слишком яркой для этого мира и слишком изломанной для того, чтобы продолжаться.

Хан, Чан и Чанбин стояли у руин, глядя на то, что осталось от их жизни. Они были живы, но внутри них выжгло всё до самого основания.

– Он так и не поверил, – тихо сказал Хан, вытирая сажу с лица.

– Он просто не мог жить в мире, где Хёнджин ему не принадлежит, – ответил Чан. – Теперь они принадлежат вечности.

Они развернулись и ушли, не оглядываясь. История «папочки» и его «шлюхи» закончилась так, как и должна была — полным уничтожением. В пепле не осталось имен, не осталось клейм, не осталось боли. Только тишина, которую Хёнджин так долго искал и которую наконец получил в подарок от самого беспощадного из своих мучителей.