← Назад к обзору

Рмпншип

Призрачный шепот в пустых коридорах

– Он просто спит, – голос Минхо прозвучал в тишине гостиной неестественно звонко, почти весело. – Вы посмотрите на него. Разве мертвые могут быть такими красивыми?

Минхо сидел на диване, бережно удерживая на коленях голову Хёнджина. Тело парня было завернуто в белоснежные простыни, расшитые золотой нитью, словно кокон драгоценной бабочки. Бледность кожи Хёнджина теперь сливалась с цветом ткани, а губы, лишенные крови, застыли в той самой последней, пугающей улыбке.

– Минхо, прошло уже три дня, – Бан Чан стоял у окна, не решаясь обернуться. Его голос дрожал от усталости и ужаса. – Запах... ты же чувствуешь запах. Мы должны... мы должны вызвать службу. Мы должны похоронить его.

– Заткнись! – Минхо резко вскинул голову, и в его глазах вспыхнуло безумие, от которого по спине Чана пробежал холод. – Какой запах? Он пахнет персиками и дождем. Я только что его вымыл. Он просто устал. Он столько лет терпел нас, Чан, неужели ты не можешь дать ему выспаться?

В углу комнаты, скорчившись в кресле, сидел Хан. Он не поднимал глаз, его пальцы беспрестанно теребили край ковра. После той ночи он не произнес ни слова, лишь иногда издавал тихие, скулящие звуки. Чанбин же стоял в дверях, сжимая в руках стакан виски. Его лицо осунулось, щетина покрыла щеки, а взгляд был прикован к неподвижной руке Хёнджина, свисающей с колен Минхо.

– Хён, он не дышит, – глухо произнес Чанбин. – Его грудь не шевелится. Его сердце... оно остановилось на том асфальте. Я сам проверял пульс.

Минхо рассмеялся — сухим, надтреснутым смехом, который больше напоминал хруст костей.

– Ты просто плохо искал, Бин-и. У него особенное сердце. Оно бьется только для меня. Хёнджин-и, скажи им. Скажи этим идиотам, что ты здесь.

Минхо наклонился и запечатлел долгий, нежный поцелуй на холодном лбу сына. Он гладил его по волосам, перебирая спутанные пряди, которые всё еще хранили частицы пыли с крыши.

– Видите? Он вздрогнул. Я почувствовал это, – Минхо сиял, глядя на друзей с торжеством. – Он скоро проснется. И когда он откроет глаза, я скажу ему, что всё закончилось. Никакого подвала. Никаких цепей. Он будет жить здесь, в этой комнате, на этом диване. Я буду кормить его с ложечки.

– Ты сходишь с ума, – прошептал Чан, наконец обернувшись. – Ты держишь труп в гостиной. Ты заставляешь нас участвовать в этом некрофилическом театре. Минхо, посмотри на его глаза! Они не откроются!

Минхо медленно опустил голову Хёнджина на подушку и встал. Его движения были плавными, хищными. Он подошел к Чану вплотную, обдавая его запахом дорогого парфюма, за которым всё явственнее проступал сладковатый аромат разложения.

– Если ты еще раз назовешь его так... если ты хоть словом намекнешь, что его нет... я вырву тебе язык, – прошипел Минхо. – Он — мой сын. Моя жизнь. Моя собственность. И я не давал ему разрешения умирать. Ты слышишь меня? Я. Не. Давал. Разрешения.

– Мы все виноваты, – вдруг подал голос Хан. Его голос был тонким, как натянутая струна. – Мы убили его. Мы загнали его на ту крышу. Он прыгнул, чтобы спастись от нас. А ты теперь держишь его душу в заложниках, не давая ему уйти.

– Уйти? – Минхо обернулся к Хану. – Куда он пойдет без меня? Он пропадет. Он — маленькая, глупая шлюха, которая не знает жизни за пределами этого забора. Я защищаю его. Даже сейчас.

Минхо вернулся к дивану и снова взял Хёнджина за руку. Он начал массировать его пальцы, словно пытаясь разогнать застывшую кровь.

– Посмотрите на его бедро, – Минхо осторожно отодвинул край простыни, обнажая рваную рану, которую Хёнджин нанес себе ножницами. – Он пытался стереть моё имя. Глупый мальчик. Он не понимает, что моё имя у него в ДНК. Оно в каждом его шраме. Кровь запеклась, видите? Значит, она еще течет. Мертвые не кровоточат так красиво.

– Это была старая кровь, Минхо! – выкрикнул Чанбин, швыряя стакан в стену. Осколки разлетелись по полу, один из них задел ногу Минхо, но тот даже не поморщился. – Хватит! Я больше не могу на это смотреть! Это не любовь, это некродрама! Мы должны вызвать полицию, или врачей, или священника, черт возьми!

– Полицию? – Минхо поднял бровь. – И что ты им скажешь? Что твой лучший друг держит дома своего спящего сына? Они посмеются тебе в лицо.

– Они увидят тело! – Чан сделал шаг к дивану, намереваясь сорвать простыню и показать Минхо реальность, но Минхо мгновенно выхватил из-под подушки короткий нож.

– Только попробуй коснуться его, – голос Минхо стал ледяным. – Я убью любого, кто попытается забрать его у меня. Он никуда не поедет. Ни в какой морг, ни в какую землю. Он останется здесь.

Тишина снова воцарилась в комнате, прерываемая лишь тяжелым дыханием мужчин. Внезапно сквозняк качнул тяжелую штору, и по лицу Хёнджина скользнула тень. На мгновение показалось, что его веки дрогнули.

– Видели?! – взвизгнул Хан, вскакивая с кресла. – Он шевельнулся! Я видел!

Минхо упал на колени перед диваном, прижимаясь ухом к груди парня.

– Да... да, мой хороший... я слышу... – шептал он, закрыв глаза. – Слышу, как твое сердце шепчет мое имя. Тише, тише... не пугайся. Эти идиоты скоро уйдут, и мы останемся вдвоем.

Чан и Чанбин переглянулись. В их глазах читался один и тот же вопрос: как далеко может зайти это безумие? Они видели, как Минхо окончательно теряет связь с реальностью, выстраивая вокруг мертвого тела Хёнджина новую, извращенную вселенную, где смерти не существует, а есть только вечный сон послушной игрушки.

– Минхо, – Чан заговорил тихим, успокаивающим тоном, как говорят с душевнобольными. – Если он проснется, ему понадобится врач. Он сильно ударился при падении. Позволь мне вызвать частного доктора, который не задает вопросов. Он осмотрит его.

– Нет, – отрезал Минхо, не поднимая головы. – Врачи причинят ему боль. Они будут тыкать в него иголками. Я сам его вылечу. Я знаю каждую его клеточку. Я знаю, где у него болит.

Он начал целовать шею Хёнджина, оставляя багровые пятна на мертвенно-бледной коже. Это было зрелище, от которого выворачивало наизнанку — живой мужчина, осыпающий ласками труп, который когда-то был его сыном.

– Хёнджин-и, – шептал Минхо в холодное ухо. – Помнишь, как ты просил меня остановиться? Теперь я остановлюсь. Я больше не буду звать Чана или Чанбина. Только ты и я. Ты будешь моей маленькой принцессой. Я куплю тебе самые красивые платья. Ты будешь сидеть за столом и пить чай, а я буду читать тебе стихи. Тебе ведь нравится, когда я читаю?

– Он мертв, Минхо! – Чанбин сорвался на крик, подбегая к дивану и хватая Минхо за плечи. – Посмотри на него! Его кожа синеет! Его губы высохли! Это труп! ТВОЙ СЫН УМЕР!

Минхо резко развернулся и ударил Чанбина ножом в плечо. Тот вскрикнул, отпрянув и зажимая рану. Кровь брызнула на простыни, пачкая белизну кокона Хёнджина.

– Не смей произносить это слово в моем доме! – закричал Минхо, его лицо исказилось в гримасе ярости. – Он жив! Он просто наказывает меня своим молчанием! Он всегда был таким — упрямым, капризным мальчиком! Но он оттает. Я согрею его своим телом!

Минхо начал срывать с себя одежду, швыряя рубашку на пол. Он залез на диван, ложась поверх Хёнджина, обхватывая его холодное тело своими руками и ногами, словно пытаясь передать ему всё свое тепло.

– Видите? – выдохнул он, утыкаясь носом в плечо парня. – Ему уже теплее. Его кожа розовеет.

Чан почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он понял, что они проиграли. Минхо не просто сошел с ума — он создал свой собственный ад, в который затащил их всех. И в этом аду Хёнджин был вечным пленником, лишенным даже права на покой.

– Мы должны уйти, – прошептал Чан, хватая Хана за руку. – Мы не можем здесь оставаться. Это... это за пределами человеческого понимания.

– Мы не можем оставить его так, – всхлипнул Хан. – Мы должны забрать Хёнджина. Мы должны похоронить его по-человечески.

– Ты хочешь, чтобы он убил тебя? – Чан кивнул на Минхо, который теперь тихо покачивался на диване, баюкая труп. – Он невменяем. Он не отдаст его. Никогда.

Чанбин, бледный от потери крови и шока, кивнул.

– Уходим. Нужно вызвать психиатрическую помощь. И полицию. Пусть они разбираются с этим дерьмом.

Они начали медленно пятиться к выходу, не сводя глаз с безумца на диване. Минхо, казалось, забыл об их существовании. Он продолжал что-то нашептывать Хёнджину, перебирая его пальцы и прижимаясь губами к его неподвижной груди.

– Спи, мой ангел, – донеслось до них из глубины комнаты. – Они уходят. Теперь нам никто не помешает. Завтра мы пойдем в сад. Я вынесу тебя на руках, чтобы ты посмотрел на цветы. Ты ведь так любил цветы...

Когда дверь за ними закрылась, в доме воцарилась тишина, прерываемая лишь тиканьем старинных часов. Минхо лежал в темноте, обнимая холодную плоть, и в его сознании Хёнджин улыбался ему. В его сознании Хёнджин открывал глаза и шептал: «Спасибо, папочка, что не отпустил меня».

– Я никогда тебя не отпущу, – повторил Минхо, закрывая глаза. – Смерть — это просто слово, которое придумали те, кто не умеет любить так, как я. Ты мой, Хёнджин. Навсегда. В этой жизни и в следующей.

Он прижался крепче, не замечая, как трупные пятна начинают покрывать его собственную кожу там, где она соприкасалась с телом сына. Он не замечал трупного запаха, который теперь заполнял всю комнату. Для него это был аромат вечности.

А Хёнджин... Хёнджин лежал неподвижно, его пустые глаза смотрели в потолок, отражая лунный свет. Он достиг своей свободы на крыше, но его отец построил для него новую тюрьму — из безумия, простыней и некрофилической нежности. В этом доме время остановилось, превратившись в бесконечный, кошмарный акт обладания, где жизнь и смерть сплелись в один неразрывный узел.

Минхо начал петь колыбельную — ту самую, которую когда-то пела Хёнджину мать. Его голос дрожал и срывался, заполняя пустые залы особняка призрачным, жутким эхом.

– Баю-бай, мой маленький сын... – пел Минхо, гладя Хёнджина по щеке. – Ты теперь только мой. Никто больше не коснется тебя. Никто не назовет тебя шлюхой. Ты моя святыня. Моя икона.

Внезапно в тишине раздался звук — тихий, едва уловимый щелчок. Это заклинило замок на входной двери. Чан и остальные заперли его снаружи, прежде чем уйти. Они оставили его в этом склепе, боясь столкнуться с тем, во что превратился их друг.

Минхо даже не обернулся. Ему было всё равно. У него было всё, что ему нужно. Он зарылся лицом в холодную шею Хёнджина и впервые за много лет уснул спокойным, глубоким сном.

Ему снилось, что они на крыше. Но они не прыгают. Они взлетают. Хёнджин смеется, его волосы развеваются на ветру, и на его теле нет ни одного шрама. Он берет Минхо за руку и ведет его за собой, в ослепительный белый свет, где нет боли, нет подвалов и нет других мужчин. Только они двоем. Отец и сын. Хозяин и его вечная тень.

А в реальности, в залитой лунным светом гостиной, лежали два тела. Одно — мертвое уже три дня, и второе — живое, но окончательно потерянное для мира людей. И по мере того как ночь уступала место рассвету, граница между ними становилась всё более призрачной, пока не исчезла совсем, оставляя после себя лишь запах тлена и эхо безумной колыбельной, застывшее в холодном воздухе особняка.

Минхо не верил в смерть. И в этом неверии он обрел свою окончательную победу над реальностью. Он победил Хёнджина, лишив его даже права на небытие. Теперь они были вместе. Навсегда. В этой золотой клетке, где время больше не имело значения, а любовь превратилась в вечный, неподвижный кошмар.

– Ты слышишь меня, Хёнджин-и? – прошептал Минхо, просыпаясь на мгновение. – Мы победили. Мы остались вдвоем.

Он посмотрел на лицо сына. В утреннем свете оно казалось почти живым. Минхо улыбнулся и снова закрыл глаза, погружаясь в свой счастливый, кровавый сон, где никто и никогда не сможет разлучить его с его самым драгоценным сокровищем.

За окном пропела птица, приветствуя новый день. Но в доме Минхо утро так и не наступило. Там царила вечная, душная ночь, охраняемая безумцем, который любил слишком сильно, чтобы позволить смерти забрать то, что он считал своим по праву рождения и боли.