← Назад к обзору

Рмпншип

Искупление через грязь

Ночь в особняке Минхо никогда не приносила Хёнджину покоя. Темнота лишь обостряла чувства, заставляя вздрагивать от каждого шороха в пустых коридорах. Он лежал на тонком коврике у изножья кровати отца — это было его законное место. Кровать была слишком высокой и мягкой привилегией, которой он не заслуживал. Тело ныло; липкая сладость сгущёнки, которую Чанбин вылил на него утром, давно засохла, стягивая кожу противной коркой. Ему не разрешали мыться без приказа.

– Вставай, – раздался холодный голос Минхо над головой.

Хёнджин мгновенно подорвался, принимая позу покорности. Его колени коснулись холодного паркета. В комнате было темно, лишь лунный свет обрисовывал силуэт Минхо, сидящего на краю постели.

– Ты сегодня был слишком тихим в подвале с Ханом, – лениво произнёс отец, протягивая руку и зарываясь пальцами в спутанные, грязные волосы сына. – Ему стало скучно. Ты ведь не хочешь, чтобы моим друзьям было скучно с тобой?

– Нет, папочка... – Хёнджин опустил голову так низко, что коснулся лбом пола. – Прости меня. Я буду стараться лучше.

– Ты — никчёмная вещь, Хёнджин, – Минхо резко дернул его за волосы вверх, заставляя смотреть на себя. – Но даже вещь должна функционировать исправно. Иди в ванную. Чанбин и Чан уже там. Они хотят закончить то, что начали утром.

Хёнджин сглотнул. Ноги были ватными, но он послушно поднялся. Его нагота в этом доме была привычной формой существования, но каждый раз под взглядами этих мужчин он чувствовал себя так, словно с него сдирают не одежду, а саму кожу.

В ванной комнате пахло дорогим парфюмом, паром и чем-то острым, мужским. Чанбин сидел на краю огромной мраморной ванны, поигрывая тяжёлой мочалкой, а Бан Чан стоял у окна, куря и глядя на ночной сад. Когда Хёнджин вошёл, оба медленно повернули головы.

– Наконец-то, – хмыкнул Чанбин, поднимаясь. – Наша замарашка пришла смывать грехи.

– Подойди к Чанбину, – скомандовал Чан, не оборачиваясь. – И не смей закрывать глаза. Ты должен видеть каждое своё унижение.

Хёнджин подошёл к Чанбину. Тот грубо схватил его за плечо и толкнул под струю ледяной воды. Хёнджин вскрикнул, но тут же прикусил губу, зная, что за шум последует наказание. Вода смывала липкий сироп, но вместе с ним Чанбин начал тереть его кожу жесткой щёткой, оставляя красные, воспалённые полосы.

– Ты думаешь, если смыть с себя эту грязь, ты станешь чище? – Чанбин наклонился к самому уху Хёнджина, обжигая дыханием. – Нет. Ты пропитан нами. Твоя кровь, твои мысли — всё принадлежит нам. Ты просто дыра, которую мы заполняем.

– Да, хён... – прошептал Хёнджин, дрожа от холода и боли.

Чан отошёл от окна и подошёл к ним. Он выхватил щётку из рук Чанбина и с силой провёл по бедру Хёнджина, заставляя того вскрикнуть.

– Шлюха не должна иметь голоса, – холодно заметил Чан. – Ты забыл правила?

– Простите... – Хёнджин зажмурился, но тут же вспомнил приказ и распахнул глаза, полные слёз.

– На колени, – приказал Чанбин.

Пол ванной был скользким от мыльной пены и воды. Хёнджин опустился, чувствуя, как мужчины обступают его. Это было начало их ночного ритуала. Каждый раз они находили новые способы показать ему, насколько он ничтожен. Чан схватил его за челюсть, заставляя открыть рот.

– Сегодня ты будешь особенно послушным, – сказал Чан, глядя в его расширенные зрачки. – Потому что завтра, когда придут гости, ты будешь сидеть в клетке. В буквальном смысле. Мы заказали её специально для такого мусора, как ты.

Хёнджин почувствовал, как сердце пропустило удар. Клетка? Значит, его больше не будут прятать в комнате. Его выставят как трофей, как позорное напоминание о том, кем он стал.

– Вам нравится... издеваться надо мной? – вдруг тихо спросил Хёнджин, сам пугаясь своей смелости.

Смех Чанбина заполнил комнату. Это был сухой, неприятный звук.

– Нам нравится видеть, как ты ломаешься, – ответил он, хватая Хёнджина за волосы и закидывая его голову назад. – Нам нравится, что ты — сын Минхо, и при этом ты — ничто. Твоя мать была умной женщиной, раз сбежала. Она знала, что из тебя получится.

Эти слова ударили больнее, чем щётка. Хёнджин закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти образ матери, но видел лишь пустоту. В его мире существовали только эти четверо.

Через час, когда они закончили с ним в ванной, Хёнджина, дрожащего и покрытого багровыми пятнами, вытащили в коридор. Там их ждал Хан. Он выглядел возбуждённым, в руках у него был кожаный ошейник с коротким поводком.

– Моя очередь, – улыбнулся Хан, обнажая зубы в хищном оскале. – Идите спать, хёны. Я присмотрю за нашей шлюхой до утра.

Минхо вышел из спальни, поправляя халат. Он окинул взглядом измученного сына и равнодушно кивнул Джисону.

– Не убей его, – бросил он через плечо. – Он мне ещё нужен.

Хан пристегнул поводок к шее Хёнджина и резко дёрнул.

– Пошли, куколка. В подвале мы ещё не закончили с теорией послушания.

Хёнджин полз за ним на четвереньках по длинному коридору. Холодный пол обжигал кожу, а ошейник впивался в горло при каждом рывке. Он видел тени на стенах — огромные, уродливые, они казались ему отражением его собственной души.

В подвале Хан включил яркий, режущий глаза свет. Он усадил Хёнджина на стул и связал его руки за спиной.

– Знаешь, Хёнджин-и, – начал Хан, расхаживая кругами, – я иногда думаю: а что, если бы ты сбежал? Куда бы ты пошёл? Кому нужна шлюха без имени, без одежды, вся в чужой сперме и шрамах?

– Никому... – честно ответил Хёнджин. Голос его надрывался.

– Вот именно. Ты — наш проект. Наше общее достижение.

Хан достал из ящика стола видеокамеру и установил её на штатив.

– Папочка хочет, чтобы мы записали твоё «признание» для завтрашних гостей. Чтобы, если ты вдруг решишь открыть рот и пожаловаться, у нас было доказательство того, как сильно тебе нравится быть нашей подстилкой.

Хёнджин смотрел в объектив камеры, чувствуя, как внутри него что-то окончательно умирает. Это была последняя стадия разрушения.

– Говори, – приказал Хан, наводя фокус. – Скажи, кто ты.

– Я... я Хёнджин, – начал он, глотая слёзы.

– Неправильно! – Хан ударил его по щеке. – Снова.

– Я — шлюха Минхо, Чана, Чанбина и Хана, – монотонно произнёс Хёнджин. – Я существую только для их удовольствия. Я люблю, когда меня наказывают. Я — мусор, который заслуживает только грязи.

Хан довольно улыбнулся и выключил камеру.

– Умница. Почти убедительно. А теперь давай поиграем в «тишину».

Остаток ночи превратился в бесконечный кошмар. Хан использовал всё своё воображение, чтобы оставить на теле Хёнджина новые следы, которые не были бы видны под одеждой — если бы Хёнджину её когда-нибудь разрешили надеть. Но он оставался голым, открытым для любой боли.

Когда забрезжил рассвет, Хан оттащил его обратно в гостиную. Там уже стояла она — массивная клетка из чёрного металла, обитая внутри грубой тканью.

– Твой новый дом на сегодня, – торжественно объявил Хан, заталкивая Хёнджина внутрь.

Места было мало. Хёнджин мог только сидеть, подтянув колени к подбородку. Хан запер замок и бросил ключи на стол.

Вскоре спустились остальные. Они пили кофе, обсуждая предстоящую встречу, словно в углу комнаты не сидел живой человек в клетке.

– Он выглядит неплохо, – заметил Чан, проходя мимо клетки и проводя пальцами по прутьям. – Настоящий зверёк.

Минхо подошёл последним. Он поставил чашку кофе на столик рядом с клеткой и посмотрел на сына. В его глазах не было ни капли жалости — только холодный расчет и удовлетворение от того, насколько глубоко он смог растоптать собственную кровь.

– Если ты издашь хоть один звук, пока гости здесь, – тихо сказал Минхо, – я отдам тебя Хану на неделю. В подвал. Без перерывов на сон.

Хёнджин только кивнул, прижимаясь лбом к холодным прутьям. Он смотрел на своих мучителей и понимал, что клетка — это не только металлическая конструкция вокруг него. Клетка — это всё его существование. И ключи от неё были в руках у человека, которого он когда-то называл отцом.

Дверной звонок возвестил о прибытии гостей. Хёнджин зажмурился, чувствуя, как по щеке катится последняя, горькая слеза, исчезая в следах вчерашней грязи, которую так и не удалось отмыть до конца. Его шоу начиналось. Шоу одной сломленной души в золотой оправе чужого безумия.