Роды

«Шестерня. Шесть жизней. Один удар. Ад, который я выдержала.» --- Всё началось с удара. Пьяный мудак, с которым я встречалась, влетел на кухню, орал, что я шлюха, что дети не от него, что я сгубила ему жизнь. Я стояла у стола, прижимая руки к огромному животу, и просила его уйти. А потом — замах. Его кулак, как кувалда, врезался прямо в мой низ. Я услышала, как что‑то хрустнуло внутри — не кости, а что‑то влажное, живое, перекрученное, как мокрая тряпка. Мир рухнул. Я упала на колени, дыхание перехватило, из горла вырвался хрип, которого я сама не узнала. Внутри всё перевернулось — я почувствовала, как один из малышей провалился вниз, ножками вперёд, будто его вышвырнули туда ударом. А через секунду — схватка. Не волна, а удар электрошоком в копчик, от которого я взвыла так, что стёкла задрожали: — ААААААА! Ты, тварь! Что ты наделал?! ААААААА! Он побледнел, попятился, вылетел за дверь, хлопнув так, что посыпалась штукатурка. А я осталась одна на полу, в луже собственных вод и крови, с животом, который сводило адскими судорогами. Шестерня. Шесть жизней внутри меня. И я знала — один из них, тот, что принял удар, уже не двигался. Я чувствовала его мёртвую тяжесть среди живых шевелений остальных. Схватки накатывали одна за другой — каждая сильнее предыдущей. Я каталась по полу, вцеплялась ногтями в линолеум, оставляя кровавые царапины, и орала в пустоту, захлёбываясь слюной и слезами: — ААААААА! ПОМОГИТЕ! БЛЯДЬ, КТО-НИБУДЬ! Я УМИРАЮ! ААААААА! РАДИ БОГА, КТО-НИБУДЬ! И в этот момент я услышала шаги — быстрые, тяжёлые, как удары сердца. Дверь распахнулась, и на пороге стоял он. Мой враг. Врач, который разрушил мою карьеру, переспал с моим мужем и растоптал мою жизнь. Я ненавидела его до дрожи, до тошноты, до спазмов в горле, но сейчас, когда боль разрывала меня на куски, а внутри меня умирал мой ребёнок, его лицо стало моей единственной надеждой. — Ты?! — заорала я, пытаясь отползти по мокрому полу. — Убирайся! Не прикасайся ко мне! ААААААА! Я лучше сдохну! Но он не ушёл. Он рухнул на колени прямо в лужу моей крови, схватил меня за плечи, притянул к себе так сильно, что я почувствовала, как его пальцы впиваются в мою кожу до синяков. Его глаза были красными, он дрожал, как в лихорадке. — Я слышал твой крик, — сказал он хрипло, чуть не плача. — Я видел, как тот идиот смылся. Я знаю, что у тебя шестерня! Первый идёт ножками, второй — поперёк, третий, четвёртый и пятый — нормально, но шестой… — он заглянул мне в глаза, и я увидела в них ужас, — шестой принял удар. Он мёртв внутри тебя, я не слышу его сердце. Но я не дам тебе умереть. Мы вытащим его, даже если мне придётся разорвать тебя руками. Ты слышишь меня?! Я не дам тебе умереть! Схватка накрыла с новой силой — я закричала, вцепившись в его рубашку, и выплюнула ему в лицо: — ААААААА! Сделай что-нибудь! Я сгораю! ААААААА! Он прижал меня к себе, поцеловал в лоб — горячими, сухими губами, — и прошептал: — Я здесь. Но сначала — на кровать. Твой проход закрыт как пробка. Нужно растягивать вручную. Будет ад, но иначе ты разорвёшься и истечёшь кровью. Кричи, я разрешаю. Кричи сколько хочешь. — Я хочу в воду! — зарыдала я, чувствуя, как новая схватка скручивает меня. — Пожалуйста, в воду! — Вода потом, — сказал он твёрдо. — Сначала — раскрытие. Или ты хочешь, чтобы твои дети задохнулись в этом закрытом проходе? Он подхватил меня на руки — я была тяжёлая, мокрая, вся в слизи и крови, — и швырнул на кровать, как тряпичную куклу. Я забилась, пытаясь оттолкнуть его, но схватка скрутила меня, и я завыла, выгибаясь дугой. Он встал между моих ног, надел перчатки, смазал пальцы гелем и ввёл их внутрь — резко, без предупреждения, на всю глубину. — ААААААА! — взвизгнула я как резаная, чувствуя, как его пальцы раздвигают меня. — Осторожнее, ублюдок! ААААААА! — Раскрытия нет, — сказал он стальным голосом, хотя его руки дрожали. — Ноль. Абсолютный ноль. Я буду растягивать. Кричи, блядь, кричи сколько хочешь! Он начал растягивать — грубо, настойчиво, с такой силой, что я почувствовала, как мышцы трещат под его пальцами, как кровь течёт по моим ногам, пропитывая простыни. Я закричала в голос, срывая горло до хрипа: — ААААААА! Прекрати! Разорвёшь! ААААААА! — Нет, — сказал он спокойно, почти равнодушно, но его глаза горели безумным огнём. — Надо шире. Ещё. Я вижу, что проход закрыт, но я его открою. Он добавил гель, ввёл три пальца, потом четыре — я чувствовала, как он раздвигает меня, как будто ломает дверь, которая не открывается. Я взвыла так, что стёкла задрожали, и забилась на кровати, пытаясь уползти от его рук: — ААААААА! Блядь! Больно-о-о! Я не могу! ААААААА! Останови! — Можешь, — прошептал он и вдруг поцеловал меня в губы — жадно, с привкусом моей же крови, которую я прокусила до мяса. — Ты сильная, слышишь? Я люблю тебя, дура! Я всегда любил! Кричи, я здесь! Кричи в мои губы! Я рыдала, кусала его плечо, впивалась ногтями в его руки до крови, оставляя глубокие царапины, а он всё растягивал, добавлял гель, массировал шейку матки изнутри, и боль становилась нечеловеческой. Я орала без остановки, захлёбываясь слезами и слюной: — ААААААА! ААААААА! ААААААА! А он целовал меня в лоб, в щёки, в закрытые глаза, в уголки губ, и шептал между поцелуями: — Ещё… ещё… уже шире… ты умница… я вижу, как проход открывается… ещё немного… Через два с половиной часа ада, когда я уже хрипела, теряя сознание от боли, он сказал: — Теперь в воду. Быстро. Твой проход готов. Он стащил меня с кровати, затащил в бассейн, сам забрался сзади, обнял — его руки дрожали, но держали крепко, почти сжимая меня в тиски. Тёплая вода обволокла тело, но боль не ушла — она стала глубже, острее. Первый малыш давил ножками, я чувствовала, как его ступни упираются в мой вход, пытаясь прорваться наружу. — Тужься! — скомандовал он, прижимаясь к моей спине. Я зарычала, собрав остатки сил, и толкнула — из меня выскользнули крошечные ступни, тёплые и скользкие. Я закричала от шока и боли: — ААААААА! Ножки! Я чувствую ножки! ААААААА! — Давай ещё! — он поддерживал их, направляя, помогая им выйти. — Тужься, любимая, тужься! Я тужилась, чувствуя, как выходят ягодицы, туловище, ручки — маленькие, слабые ручки. А потом головка застряла — самая широкая часть. Боль стала космической, я почувствовала, как разрываюсь изнутри, как мышцы трещат, не выдерживая давления. Я заорала, захлёбываясь водой, которая плескалась вокруг: — ААААААА! Рвёт! Я сейчас лопну! ААААААА! Помоги! Он просунул пальцы, растягивая проход в последний раз, и поцеловал меня в шею, в мокрые волосы, в плечо, приговаривая: — Терпи, родная, терпи! Тужься! Ещё одна потуга! Я задержала дыхание, чувствуя, как темнеет в глазах, и толкнула из последних сил — голова вышла с хлюпающим, влажным звуком, и всё тело малыша выскользнуло в его руки. Он перерезал пуповину, но я уже чувствовала, как тьма затягивает меня. Глаза закатились, руки обмякли, голова упала на его плечо — я провалилась в чёрную пустоту. Когда я очнулась, я лежала на кровати, мокрая, вся в крови — простыни были красными, пропитанными насквозь. Первый малыш кричал рядом в пелёнке, его крик был пронзительным и живым. Надо мной склонился он, бледный как смерть, с красными от слёз глазами, с капельками пота на лбу, и целовал меня в лоб, в щёки, в губы. — Ты вернулась, — выдохнул он, и его голос дрожал. — Я думал, что потерял тебя. Второй, третий, четвёртый, пятый и шестой ещё внутри. Второй — поперёк, он застрял. Я буду поворачивать. Кричи, я не дам тебе умереть. Кричи, любимая! Вторая схватка ударила — дикая, разрывающая, она скрутила меня в бараний рог, и я закричала, извиваясь на кровати: — ААААААА! ААААААА! Боже, как больно! Он сразу залез рукой, нащупал плечико второго малыша, и начал поворачивать его. Я чувствовала, как его пальцы захватывают тело ребёнка, как он разворачивает его внутри меня, нащупывая правильное положение. Боль была инопланетной — я орала, билась головой о подушку, впивалась ногтями в его плечи, оставляя кровавые полосы, а он целовал меня в затылок, в шею, в мокрые волосы, и говорил, почти кричал: — Ещё! Ещё! Я почти повернул! Терпи, любимая! Тужься! Я тужилась, рыча, чувствуя, как его пальцы разворачивают малыша, как он проходит через мой растянутый проход, и второй выскользнул — живой, кричащий, с красным личиком. Он положил его рядом с первым, и я на секунду выдохнула. Но отдыха не было. Третий пошёл головкой — легче, но всё равно адски. Он выскользнул с криком, и я почувствовала, как силы покидают меня. Четвёртый — тоже головкой, я уже была без сил, но он вышел, живой, с громким плачем. Пятый. Он был крупным, и я чувствовала, как он упирается, не хочет выходить, давит на кости таза. — Пятый крупный, — сказал он, и его голос был напряжённым. — Он застрял. Нам нужно менять позы. Кричи, я с тобой. Он перевернул меня на левый бок, подложив подушку под таз. Я завыла от боли, чувствуя, как он снова вводит пальцы, помогая ребёнку развернуться: — ААААААА! БОЛЬНО! ААААААА! — Тужься! — крикнул он, надавливая на мой живот сверху. Я тужилась, но он не шёл. Я чувствовала, как он застревает, как его головка упирается в кость. Он перевернул меня на четвереньки — я уткнулась лицом в подушку и заорала, чувствуя, как его руки сжимают мой живот, проталкивая ребёнка: — ААААААА! НЕ МОГУ! ААААААА! ОН СЛИШКОМ БОЛЬШОЙ! — Можешь! — крикнул он, надавливая с удвоенной силой. — Давай, сука, тужься! Я тужилась, чувствуя, как его ладони вдавливают пятого в проход, как он проходит через меня, разрывая мышцы, и наконец выскользнул — живой, с громким криком. Он положил его рядом с остальными. Теперь шестой. Мёртвый. Я чувствовала его внутри — холодный, неподвижный, тяжёлый, как камень. Он не шевелился, не пытался выйти. Он был мёртв, и я знала это. — Шестой, — сказал он, и его голос дрогнул, сломался. — Он мёртв. Я не слышу его сердце. Но я вытащу его. Кричи, любимая. Кричи. Я с тобой. Он усадил меня на край кровати, свесив ноги, и встал между ними на колени. Его руки легли на мой живот, и он начал давить сверху, проталкивая мёртвое тело вниз. Я закричала, чувствуя, как он давит, как мёртвый ребёнок упирается в мой закрытый проход: — ААААААА! НЕ ИДЁТ! ААААААА! ОН НЕ ИДЁТ! — Ложись на спину! — скомандовал он, и я упала на подушки. Он поднял мои ноги к своим плечам, почти сложив меня пополам, и надавил на промежность снаружи, пытаясь расширить проход. Я заорала так, что сорвала голос до хрипа: — ААААААА! ДАВИШЬ! ААААААА! БОЛЬНО-О-О! — ТУЖЬСЯ, СУКА, ТУЖЬСЯ! — крикнул он, продолжая давить. — Я ПРОТАЛКИВАЮ ЕГО! Я тужилась, но он не шёл. Он был мёртв, тяжёл, и он не помогал мне. Я чувствовала, как моя промежность трещит, как кровь хлещет, заливая простыни, как я разрываюсь изнутри. — Меняем позу! — крикнул он, переворачивая меня на живот и подкладывая подушку под таз. — Теперь дави вниз! Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и чувствовала, как он давит на мой копчик, проталкивая мёртвого ребёнка через мой разорванный проход. Я кричала без остановки, захлёбываясь слезами, слюной и кровью: — ААААААА! ААААААА! ААААААА! Он давил и давил, пока головка не начала выходить — медленно, с хрустом, с треском разрываемой ткани. Потом плечи — они прошли с таким трудом, что я почувствовала, как мои кости таза расходятся. И наконец всё тело выскользнуло — синюшное, безжизненное, с запёкшейся кровью на лице. — НЕТ! — заорала я. — ОН МЁРТВ! ААААААА! ОН МЁРТВ! Он даже не медлил. Он вытер его лицо, очистил дыхательные пути, положил на пелёнку и начал реанимацию — жёстко, отчаянно, с такой силой, что я слышала, как хрустят крошечные рёбра под его пальцами. Два пальца на грудь, ритм, сила — он давил, считая вслух. Искусственное дыхание — его губы накрывали ротик малыша, вдувая воздух. Снова массаж. Снова дыхание. — ДАВАЙ! — кричал он, и его голос срывался на крик. — ДЫШИ! ТЫ НЕ УМРЁШЬ! ТВОЯ МАМА ТЕБЯ ЖДЁТ! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! ДЫШИ! Прошла минута. Две. Три. Четыре. Пять. Ничего. Я уже не дышала, смотря в потолок пустыми глазами, чувствуя, как жизнь уходит из меня вместе с кровью. И вдруг — тонкий, едва слышный писк, как треск стекла. Ребёнок дёрнулся, судорожно вздохнул, открыл рот, и из него вырвался крик — слабый, надрывный, но живой. Он закричал. Он дышал. Я завыла, захлёбываясь слезами и кровью, чувствуя, как сердце вырывается из груди: — ААААААА! ЖИВОЙ! ААААААА! ОН ЖИВОЙ! ВСЕ ШЕСТЕРО! ААААААА! Он поднял шестого, прижал к своей груди на секунду, потом положил мне на живот, рядом с остальными. Шестеро. Все шестеро живые. Я держала их дрожащими руками, чувствуя, как они дышат, как бьются их маленькие сердечки, как они прижимаются ко мне, ища тепло. Но послед не выходил. Плацента застряла, и я чувствовала, как матка сокращается, пытаясь вытолкнуть её, но ничего не происходило. — Послед не выходит, — сказал он, и его голос был спокойным, но я видела, как дрожат его руки. — Мне снова залезать. Будет очень больно. Кричи, я с тобой. Он снял перчатки, надел новые, смазал руку гелем и медленно ввёл её внутрь — по запястье, выше, нащупывая плаценту. Я закричала так, что, казалось, мир рухнул, что стены обрушились, что небо упало на землю: — ААААААА! ААААААА! ААААААА! Он нащупал край плаценты, захватил её пальцами и начал вытягивать — медленно, аккуратно, но с силой. Я чувствовала, как она отрывается от стенки матки, как его рука раздвигает меня, как кровь хлещет наружу. Я кричала без остановки, чувствуя, как он вытаскивает послед, кусок за куском. Он вытащил плаценту — целую, с комками крови и слизи. Кровотечение остановилось. Всё кончилось. Мы лежали ввосьмером — я, он, шестеро малышей. Четверо орали во всё горло, двое сопели, прижимаясь к моей груди. В комнате пахло кровью, водой, слезами и жизнью. Простыни были в лохмотьях, вода в бассейне стала красной, свечи почти догорели. — Я тебя люблю, — прошептал он, и в его глазах стояли слёзы, которые он не сдерживал. Он целовал меня в лоб, в губы, в мокрые щёки, прижимая к себе. — И я тебя, — ответила я, чувствуя, как силы покидают меня, как сознание уплывает в тёплую тьму. — Спасибо… за каждого из них… Свечи догорали, но в комнате было тепло от наших объятий и от шести криков, которые наполнили её жизнью. Мы были вместе. Навсегда. ААААААА... — но теперь это был крик счастья, крик победы, крик жизни. --- Конец.