← Назад к обзору

Ррр...

Алая нить на золотом солнце

Часть первая: Лиснийский обсидиан

Лиснийская ночь была обманчиво нежной. С террасы доносился аромат ночных гиацинтов и далекий, едва слышный шум прибоя, но в спальне, залитой мерцающим светом десятков свечей, воздух был пропитан запахом пота, крови и страха. Он был густым и тяжелым, как дорнийское вино, и Артур Вейт задыхался в нем.

Двадцать часов. Двадцать проклятых часов Леа билась в агонии. Его дерзкая, сильная леопардица, которая смеялась в лицо опасности и принимала вызовы судьбы с хищной улыбкой, теперь была сломлена. Ее золотые волосы, сбившиеся в мокрые от пота колтуны, прилипли ко лбу и щекам. Ее кожа, обычно сияющая, как полированное золото, стала бледной, почти восковой. Ее изумрудные глаза, всегда горевшие огнем, теперь были затуманены болью и безмерной усталостью.

– Не могу... – прохрипела она, ее пальцы, стиснувшие руку Артура, ослабли. – Артур, я больше не могу... Она не идет.

– Можешь, Леа, можешь! – он опустился на колени у кровати, прижимаясь лбом к ее руке. Его собственный голос срывался. – Ты самая сильная женщина, которую я знаю. Еще немного, любовь моя. Ради меня. Ради нее.

Но повитухи, старые, мудрые лиснийки с татуированными руками, только качали головами. Они перешептывались на своем певучем диалекте, и хотя Артур не понимал всех слов, смысл был ясен: ребенок застрял. Дитя было крупным, а таз его матери, несмотря на ее дорнийскую стать, оказался слишком узким. Они испробовали все: травы, заговоры, меняли ее положение десятки раз, но их первая дочь, их Нимерия, упрямо отказывалась появляться на свет.

– Мы теряем их обеих, милорд, – сказала наконец старшая из повитух, ее лицо было похоже на печеное яблоко. – Сердцебиение дитя слабеет. А у леди больше нет сил.

Мир для Артура сузился до одной точки. До лица Леи. Он видел, как жизнь утекает из нее с каждой схваткой, которая уже не приносила ничего, кроме муки. Его одержимость ее беременным телом, его поклонение ее плодовитости – все это сейчас казалось чудовищной, эгоистичной игрой. Он хотел этого ребенка, он жаждал увидеть ее с младенцем на руках, и теперь эта жажда убивала ее.

– Нет, – прорычал он, вскакивая на ноги. Его глаза метали молнии. – Нет! Должен быть другой способ! Это Лис, город чудес и ядов! Здесь должны быть лекари, маги, кто угодно!

– Есть один, – нерешительно произнесла повитуха. – Мастер Маэлис. Его зовут алхимиком, но... методы его жестоки. И цена высока. Он берет за жизнь золотом, и не всегда возвращает ее.

– Приведите его! – взревел Артур, не раздумывая. – Я отдам ему все золото Красных Дюн, лишь бы он спас ее!

Маэлис появился спустя полчаса, которые показались Артуру вечностью. Он был не похож на целителя. Высокий, худой, с гладко выбритым черепом и глазами цвета застывшего олова. От него пахло не травами, а карболкой и озоном. В руках он нес обитый кожей саквояж, из которого при ходьбе доносился тихий звон металла.

Он молча подошел к кровати, проигнорировав Артура. Его длинные, почти прозрачные пальцы коснулись лба Леи, затем опустились на ее огромный, неподвижный живот. Он слушал, приложив ухо к натянутой коже, его лицо не выражало ничего.

– Дитя лежит поперек, – наконец произнес он ровным, лишенным эмоций голосом. – И оно уже страдает. Обычным путем она не родит. Есть только один выход.

– Делай, – выдохнул Артур.

– Это опасно, – бесстрастно продолжил Маэлис, открывая свой саквояж. Внутри на черном бархате лежали странные инструменты из серебра и полированного обсидиана. – Я вскрою ее чрево и извлеку плод. Она может умереть от потери крови. Или от лихорадки после. Шансы пятьдесят на пятьдесят.

Пятьдесят на пятьдесят. Для Артура это прозвучало как стопроцентная надежда.

– Делай, – повторил он глухо.

– Выйдите все, – скомандовал Маэлис повитухам. – И принесите кипяток, чистейший спирт и шелковые нити. А вы, лорд, – он впервые посмотрел прямо на Артура, – либо уйдите, либо держите ее. И не мешайте.

Артур не ушел. Он сел у изголовья, взял Лею за руку и начал шептать ей на ухо все безумные, нежные слова, которые приходили ему в голову. Он говорил о Красных Дюнах, о Вольных городах, которые они еще увидят, о том, как он будет учить их дочь держаться в седле. Он говорил, чтобы заглушить звон инструментов и собственный страх.

Леа была в полузабытьи, но она чувствовала его присутствие. Ее губы шевелились, пытаясь что-то сказать.

– …охотница… – прошептала она.

Маэлис действовал быстро и точно. Он омыл ее живот спиртом, отчего Леа вздрогнула и застонала. Затем он взял в руки тонкий, как лист, нож из черного обсидиана. Артур заставил себя смотреть. Он должен был разделить эту боль с ней.

Лезвие коснулось золотой кожи чуть ниже пупка. И алая нить, тонкая и яркая, побежала по ее животу, распускаясь в густую кровь. Артур стиснул зубы так, что заскрипели зубы. Леа выгнулась дугой, ее тело свело судорогой от невыносимой боли, из горла вырвался сдавленный, звериный рык. Это не был крик женщины, это был рык раненой леопардицы.

Артур прижал ее к себе, шепча, умоляя, проклиная всех богов – и Семерых, и тех, что обитали в Эссосе. Он видел, как руки Маэлиса погрузились в рану, как они осторожно, но уверенно раздвигали плоть. Это было самое чудовищное и самое священное зрелище в его жизни. Он видел, как вскрывают храм его богини.

И вдруг, среди запаха крови и спирта, раздался тонкий, жалобный крик.

Маэлис извлек на свет крошечное, покрытое кровью и смазкой тельце. Девочка. Его дочь. Она была жива.

– Лорд, – позвал Маэлис. – Теперь самое сложное. Зашить.

Артур не мог оторвать взгляда от Леи. Ее глаза были закрыты, она не дышала.

– Леа! – закричал он, забыв обо всем.

Но тут же он увидел, как ее грудь слабо вздымается. Раз. Другой. Она была жива. Изможденная, истекающая кровью, но живая.

Пока повитухи обмывали и пеленали ребенка, Маэлис работал. Его пальцы с иглой и шелковой нитью порхали над раной, стягивая края плоти. Он работал как ювелир, создавая ровный, аккуратный шов. Алую нить на золотом солнце.

Когда все было кончено, в комнате воцарилась тишина. Маэлис молча собрал свои инструменты, принял от управляющего Артура мешок с золотом, который весил больше, чем новорожденная, и исчез, словно его и не было.

Артур остался один на один со своим миром. Спящая, бледная Леа и крошечный сверток в колыбели рядом с кроватью. Он подошел к колыбели. Нимерия спала. У нее были его темные волосы и точеный подбородок матери. Она была совершенством.

Он вернулся к Лее. Он просидел у ее кровати три дня и три ночи, пока не спала лихорадка. Он сам менял ей повязки, омывал ее тело, вливал в губы воду и бульон. Он смотрел на шрам на ее животе. Этот шрам не был уродством. Он был знаком ее победы. Новым созвездием на ее теле, которое он будет целовать с еще большим благоговением, чем родинки на плечах.

На четвертый день она открыла глаза. Они были ясными.

– Она жива? – это был ее первый вопрос. Голос был слаб, как шелест листвы.

– Жива, – ответил Артур, и его собственное сердце, казалось, снова начало биться. – Наша Нимерия. Она ждет тебя.

Леа слабо улыбнулась.

– Я же говорила… я охотница. Я выследила ее… даже там.

Он осторожно положил младенца ей на грудь, рядом с сердцем. Леа обняла дочь, и Артур увидел в ее глазах слезы. Впервые за все время, что он ее знал.

– Этот шрам… – прошептала она, касаясь повязки. – Он уродлив.

– Нет, – Артур накрыл ее руку своей и поднес к губам. – Это самая прекрасная вещь в мире. Он доказывает, что ты дала мне дочь, когда сами боги были против. Он – символ твоей силы, моя леопардица. И я буду поклоняться ему вечно.

В тот день их любовь переродилась. Страсть никуда не ушла, но к ней добавилось нечто большее: благоговение перед ее силой и бесконечная благодарность за ее жертву. Алая нить на ее животе стала для Артура священным символом их союза, скрепленного не только клятвами, но и кровью.

***

Часть вторая: Жемчужина Волантиса

Прошло семь лет. Семь лет, наполненных смехом детей, соленым ветром Вольных городов и неугасающей страстью. После Нимерии родился Оберин, затем близнецы Морс и Элия. Их маленькое дорнийское королевство в изгнании росло. И теперь, в душном, влажном мареве Волантиса, Леа готовилась подарить Артуру их пятого ребенка. Шестую жизнь.

Она возлежала на огромном ложе в их поместье за Черной Стеной, в квартале Старой Крови. Леа напоминала древнюю богиню плодородия, изваянную из слоновой кости и золота. Движение давалось ей с трудом. Ее живот был не просто огромным – он был запредельным, невозможным. Казалось, он жил своей, отдельной жизнью. Кожа была натянута до зеркального блеска, старый шрам от лиснийского обсидиана растянулся и побелел, а вокруг него проступила новая сеть тонких серебристых линий.

– Артур, принеси льда, – проговорила она лениво, не открывая глаз. Ее голос был томным и низким. – Если я не охлажусь, то рожу прямо здесь вареного дракона.

Артур, сидевший рядом с книгой, тут же отложил ее. За эти годы его любовь-одержимость превратилась в неусыпную, почти маниакальную заботу. Он был ее тенью, ее слугой, ее хранителем.

– Уже несу, моя королева, – он подошел и поцеловал ее в мокрый от пота висок. – Может, лучше в бассейн? Вода снимет тяжесть.

– Чтобы добраться до бассейна, мне понадобится помощь десятка рабов и подъемный кран, – она усмехнулась, поморщившись. – Нет. Просто лед. И посиди со мной.

Он принес чашу с колотым льдом и начал осторожно обтирать ее шею, плечи, руки. Затем его ладонь, как всегда, нашла путь к ее животу. Он положил ее на самый пик этой золотой горы, чувствуя под пальцами сложную, многослойную жизнь.

– Она сегодня тихая, – прошептал он. – Набирается сил.

– Она ждет, когда ее мать перестанет походить на выброшенного на берег кашалота, – Леа открыла глаза. В них плескалась усталость, но и знакомый дерзкий огонек. – Посмотри на меня, Артур. Я даже пальцев на ногах не вижу. Я – территория, захваченная вражеской армией.

– Ты – самое великолепное зрелище в Волантисе, – он опустился на колени перед кроватью, как делал это уже сотни раз. Его взгляд был полон обожания. – Жрицы Р’глора приходят посмотреть на тебя, как на чудо. Говорят, в тебе столько жизненной силы, что хватит, чтобы зажечь тысячу костров.

– Пусть лучше помогут мне перевернуться на другой бок, – проворчала она, но ее рука нашла его волосы и привычно зарылась в них. – Ты не устал от этого, Артур? От моих капризов, от моего вечного недомогания?

– Устал? – он хрипло рассмеялся. – Леа, я живу ради этого. Видеть тебя такой… полной, зрелой, несущей в себе плоды нашей любви. Каждый новый шрам, каждая растяжка на твоем теле – это строки нашей истории. Я читаю их каждую ночь.

Его губы коснулись ее живота, он целовал его с трепетом, обходя старый шов. Леа закрыла глаза, отдаваясь его ласкам. Эта беременность была самой тяжелой. Ее тело, вынесшее столько, казалось, работало на пределе. Но рядом был Артур, и его поклонение давало ей силы.

– Дети шумят, – сказала она, прислушиваясь. Из сада доносились звонкие голоса Нимерии и Оберина.

– Нимерия снова пытается научить Морса фехтовать палкой, а Элия плетет из цветов венки для всех статуй в саду, – улыбнулся Артур. – Они ждут сестру.

– Если это будет еще один мальчишка с твоим характером, я отдам его в Безупречные, – пригрозила Леа, но в ее голосе не было злости.

Внезапно она замерла. Ее рука на его голове сжалась. Лицо напряглось.

– Артур… – выдохнула она сквозь стиснутые зубы.

Он мгновенно поднял голову.

– Что? Схватка?

– Нет… не то. Странное чувство. Будто что-то… рвется. Внутри.

Он посмотрел на ее живот. И увидел то, отчего кровь застыла в его жилах. Старый белый шрам, алая нить, которую он так любил, налился кровью. Прямо на его глазах он начал расползаться, и сквозь кожу проступила темная, влажная полоса.

– Боги, – прошептал он, вскакивая. – Лекаря! Немедленно!

Начался хаос. Но это был уже не панический хаос Лиса. Это был слаженный механизм, отработанный годами. Слуги бросились за волантийской повитухой, старой женщиной из Старой Крови, чьи предки принимали роды еще у валирийских принцев.

Когда она вошла, высокая, сухая, с лицом, испещренным морщинами, как карта древнего мира, она лишь взглянула на живот Леи и кивнула.

– Матка не выдержала, – спокойно констатировала она. – Старый шрам разошелся. Ребенок выходит в брюшную полость. У нас мало времени.

Снова. Все повторялось снова. Но на этот раз не было ни алхимика, ни обсидианового ножа.

– Что делать? – спросил Артур, его голос дрожал.

– То, что делали наши матери и матери наших матерей, – повитуха засучила рукава. – Лорд, держите вашу жену. Крепко. Будет больно.

Леа уже не была в полузабытьи. Ее глаза были широко открыты, она смотрела на Артура с отчаянной мольбой.

– Спаси ее, Артур, – прошептала она. – Не меня. Ее.

– Я спасу вас обеих! – прорычал он, прижимая ее к себе.

Повитуха не стала резать. Ее сильные, узловатые пальцы нашли края разошедшегося шрама и с безжалостной силой потянули их в стороны, расширяя рану. Из горла Леи вырвался крик, который, казалось, мог бы обрушить стены Волантиса. Это был крик абсолютной, запредельной боли. Артур зажмурился, вжимая ее в себя, чтобы не видеть этого, чтобы только чувствовать ее дрожь.

Он слышал команды повитухи, булькающие звуки, а затем – новый, но уже знакомый, самый желанный звук в мире. Крик младенца.

– Девочка, – объявила повитуха. – Сильная. Вся в мать.

Артур открыл глаза. Леа лежала без сознания, ее лицо было белым, как лиснийский мрамор. Кровь была повсюду. Но на руках у повитухи была его дочь. Их шестой ребенок.

– Теперь леди, – сказала старуха. – Шейте, лорд. Вы знаете, как.

И Артур понял. Он должен был сам закрыть рану. Он должен был сам провести эту алую нить по золотому солнцу.

Он не помнил, как это делал. Его руки двигались сами, будто вспомнив уроки мейстера из Красных Дюн, который учил их зашивать раны после тренировок. Игла, шелк, стежок за стежком. Он зашивал не просто плоть. Он зашивал свою душу, свою жизнь, свой мир.

Когда он закончил, его руки дрожали так, что он не мог удержать чашу с водой. Он рухнул на колени у кровати и впервые за много лет заплакал.

Леа очнулась только на следующий день. Артур не отходил от нее. Когда она открыла глаза, он увидел в них неземную усталость.

– Лира, – прошептала она.

– Что, любовь моя?

– Ее зовут Лира, – повторила она. – Я видела ее во сне. Она играла на арфе из лунного света.

Он поднес крошечную девочку к ней. У Лиры были золотые волосы Леи и его серьезные, темные глаза. Она была тихой, не крикливой, как остальные. Она была жемчужиной.

Леа коснулась щеки дочери, а затем ее взгляд опустился на живот, на свежий, багровый шов.

– На этот раз… ты, – сказала она.

– Я, – подтвердил Артур.

Она долго смотрела на него, и в ее глазах он прочитал все: боль, страх, любовь и бесконечную нежность.

– Мой муж, – произнесла она так тихо, что он едва расслышал. – Мой целитель. Мой бог.

Она притянула его голову к себе и поцеловала. Этот поцелуй не был страстным. Он был глубже. Это был поцелуй двух душ, прошедших через огонь и кровь и выживших.

– Больше никаких детей, Леа, – сказал он твердо, глядя ей в глаза. – Я не могу… я не вынесу этого снова.

Леа улыбнулась своей старой, дерзкой улыбкой леопардицы, хотя она стоила ей огромных усилий.

– Посмотрим, Артур Вейт, – прошептала она. – Посмотрим, что скажет на это дорнийская кровь через год.

Но он знал, что она шутит. Они создали свою династию. Шестеро детей. Шесть побед. И два шрама на ее животе, которые для Артура были дороже всех сокровищ Эссоса. Это были карты их любви, вырезанные на золоте ее тела. И он будет читать их до конца своих дней.