Русское приглашение
Колыбельная для бунтарей
Аудитория Истории магии и мира в Колдовстворце разительно отличалась от унылого пыльного склепа профессора Бинса в Хогвартсе, где поколения британских магов годами пускали слюни на пергаменты под заунывное бормотание бестелесного призрака.
Здесь класс представлял собой вырубленный в цельной базальтовой скале античный амфитеатр. На стенах вместо скучных портретов висели гигантские живые гобелены, сотканные из Навьего дыма и солнечного света: на них в реальном времени сталкивались конные лавы скифов, пылали византийские триремы, рушились стены древнего Рима и взлетали в небеса огненные колесницы древних волхвов. Воздух в аудитории был густым, терпким и пах сушеной мятой, старинными свитками, грозовым озоном и едва уловимым, тревожным ароматом валерианового корня.
И на этом уроке не спал никто.
Потому что вел его Кот Баюн.
Легендарный хранитель былин и преданий, как и все наставники этой северной крепости, выглядел едва ли на двадцать два года. Это был пугающе красивый, гибкий юноша с копной смоляно-черных волос, в которых то и дело мелькали хищные золотые искры. Он носил приталенный темно-синий бархатный кафтан, отороченный серебристым собольим мехом, и мягкие сафьяновые сапоги, ступавшие по каменным плитам с абсолютной, зловещей бесшумностью. Его изумрудные глаза с вертикальными кошачьими зрачками лениво и неотрывно сканировали аудиторию, а с тонких, чувственных губ не сходила обманчиво-мягкая усмешка.
Но главным кошмаром всех присутствующих был не сам Баюн, а предмет, мирно лежавший на краю его массивной дубовой кафедры.
Тяжелый, сшитый из толстой сыромятной кожи мяч для лапты, набитый зачарованным свинцом и руническими утяжелителями.
Европейцы уяснили местные правила на первой же минуте совместного занятия. Слизеринцы и гриффиндорцы, согнанные на объединенную пару вместе с горсткой студентов Колдовстворца, поначалу пытались вести себя как дома.
Винсент Крэбб, разомлевший от духоты, сладко зевнул и уронил подбородок на сложенные руки на третьей минуте лекции о татаро-монгольских походах и шаманах Золотой Орды.
Баюн даже не прервал своего мурлыкающего, бархатного рассказа. Он просто не глядя, легким и хлестким движением фокусника смахнул мяч с кафедры.
Снаряд преодолел расстояние в двадцать метров со скоростью пушечного ядра, с глухим и сочным звуком впечатался точно в лоб Крэббу, рикошетом сбил чернильницу со стола Грегори Гойла и по идеальной дуге послушно вернулся в цепкую, когтистую ладонь преподавателя.
Крэбб отлетел на спинку скамьи с глазами размером с блюдца, с огромной лиловой шишкой на переносице и полным осознанием бренности бытия.
– Засыпающий на уроке истории рискует проснуться в могиле, не зная даже даты собственного погребения, – вкрадчиво проурчал Баюн, подбрасывая мяч на ладони. Кожаный снаряд отзывался глухим металлическим звоном. – Слушаем внимательно, господа чужеземцы. На моих занятиях моргать разрешается через раз. Спать — только после смерти.
После этого инцидента спины студентов Хогвартса выпрямились в идеальные струны. Рон Уизли сидел бледный как полотно, судорожно вцепившись в перо и боясь отвести взгляд от доски. Драко Малфой прилежно строчил каждое слово, нервно вздрагивая всякий раз, когда Баюн подходил ближе трех шагов. Гермиона Грейнджер строчила с такой скоростью, что от пергамента шел дымок, хотя в ее карих глазах плескался кристально чистый, панический ужас: европейская школьная программа не готовила к баллистическим снарядам в лоб за потерю концентрации.
И в этой атмосфере идеального, армейского террора задние ряды амфитеатра представляли собой нечто невообразимое.
Там сидело отделение Ярила.
Их было мало. Всего около трех десятков человек на всю многовековую школу — Ярило было самым редким, штучным и непредсказуемым факультетом Колдовстворца. Алатырь-камень отправлял сюда лишь тех, в чьих душах пылал пожар абсолютной внутренней свободы, критического безумия и гениального бунтарства.
И прямо сейчас все тридцать яриловцев находились в состоянии клинической смерти от переутомления.
Они пахали. Они провели бессонную ночь, дорабатывая чертежи кинетических приводов, затем на рассвете на спор перебирали катапульты на вековом дубе, а утро завершили тем, что за тридцать две минуты собственными руками, плазмотронами и матерным словом пересобрали флагманский галеон Дурмстранга, превратив сгнившую европейскую лоханку в сверхзвуковой маго-механический ракетоносец.
Их магические резервы были пусты. Мышцы гудели. Мозги плавились.
В центре этого сонного царства сидел Рома Горыныч.
Пятнадцатилетний механик-психопат ростом метр сорок девять выглядел так, будто его только что переехал горный великан. Его огромная голубая толстовка была покрыта свежими пятнами машинного масла и копоти, венок из лазурных и сиреневых незабудок съехал на правое ухо, а синие очки на минус пять держались на самом кончике веснушчатого носа. Нижнюю половину лица Ромы скрывала черная маска. Он сидел, поджав крошечные босые ноги под себя на скамье, а на его коленях клубочком лежал карликовый дракончик Пламень. Зверек даже не дымил — он просто тяжело сопел, уткнувшись носом в живот хозяина.
Баюн у доски тем временем расхаживал мягкой походкой, повествуя о битве на Чудском озере и о том, как немецкие рыцари Ордена недооценили подледную гидромантию новгородских волхвов:
– …ибо тяжесть доспехов их была велика, а умишко — узок, как щель в забрале. И пошли они на дно кормить налимов, доказав простую истину: геополитическое чванство всегда тонет в суровых водах реальности…
За спиной наставника послышался первый тихий звук.
*Хр-р-р.*
Это Колька с Ярила, здоровенный семикурсник, уронил голову на раскрытый атлас и захрапел с присвистом.
Следом за ним, словно по цепочке домино, яриловцы начали выключаться целыми рядами. Девчонка с растрепанными рыжими косами просто сползла плечом на соседа. Парень рядом с ней отключился прямо с пером в зубах.
А сам Рома Горыныч медленно, мучительно потянулся, издал жалобный, скрипучий драконий зевок, положил руки на парту, уткнулся в них носом и мгновенно вырубился.
Через минуту весь сектор Ярила — все тридцать одаренных бунтарей во главе с сыном Змея Горыныча — спал без задних ног. От их столов поднималось мерное, дружное, сокрушительное посапывание. Пламень на коленях Ромы сладко пустил крошечный пузырь из слюны и серы.
В зале повисла могильная тишина.
Гриффиндорцы замерли с открытыми ртами. Гарри Поттер переглянулся с Роном, у которого челюсть едва не упала на свиток.
А на лицах слизеринцев расцвели злорадные, торжествующие ухмылки.
Драко Малфой буквально заерзал на месте от предвкушения кровавой расправы. Наследник древнего рода скосил глаза на Пэнси Паркинсон и беззвучно, одними губами прошептал:
– Сейчас им конец.
Слизеринцы затаили дыхание. Они помнили, с какой чудовищной силой мяч влетел в лоб Крэббу всего десять минут назад. А тут — целое отделение! Тридцать наглых, нечесаных оборванцев, которые посмели уснуть на глазах у древнего кошачьего духа! Особенно этот карлик Горыныч — босой уродец с драконьими зубами, который утром унизил Дурмстранг и министерство, а теперь дрыхнет, как сурок в норе!
Малфой злорадно ждал, как Баюн сейчас начнет методичный отстрел. Как тяжелый кожаный мяч со свинцовой начинкой поочередно размозжит затылки этим высокомерным русским выскочкам, а их недоростка-инженера вышвырнет с парты прямо на пол.
Кот Баюн плавно остановился посреди аудитории.
Он медленно повернул голову. Изумрудные глаза-щели сфокусировались на верхнем ярусе, где безмятежно дрыхло все отделение Ярила.
Наставник замолчал. В тишине класса было слышно лишь мерное сопение Ромы и тихий храп яриловского старосты.
Баюн неслышно подошел к своей кафедре.
Его тонкие, с острыми коготками пальцы легли на кожаный мяч.
Малфой сжался от восторга, подавшись вперед. «Давай! Врежь ему! Прямо в его рыжий затылок!»
Баюн взял мяч… и аккуратно, бесшумно положил его в нижний ящик стола.
Затем древний кот-баснописец поднял взгляд к потолку, тяжело вздохнул, и на его молодом, точеном лице проступило выражение такой глубокой, почти материнской нежности и гордости, какого европейцы за все время пребывания в замке не видели ни у одного из грозных хозяев севера.
– Черти бедовые, – одними губами, с тихим мурлыканьем прошептал Баюн. – Опять всю ночь не спали.
Он мягко взмахнул обеими руками. Без палочки. Без единого слова заклинания.
Лишь легкий, шелковистый шелест рассек воздух под каменными сводами.
Иностранные студенты замерли, отказываясь верить собственным глазам.
Прямо из воздуха, сотканные из мягкого золотистого света, над сектором Ярила материализовались три десятка пышных, невесомых подушек, набитых отборным лебяжьим пухом. Они плавно, словно осенние листья, опустились под головы спящих подростков. Голова Ромы Горыныча мягко легла на лазурную шелковую подушечку, идеально подстроившуюся под изгиб его шеи.
Следом за подушками с потолка бесшумно спланировали тяжелые, невероятно уютные одеяла из натуральной овечьей шерсти, крытые алым и синим бархатом с вышитыми защитными рунами тепла.
Одеяла сами собой заботливо укутали плечи спящих яриловцев, подоткнулись под бока, отсекая малейший сквозняк. Одно из одеял бережно накрыло крошечную фигурку Ромы до самого подбородка, спрятав спящего на его животе дракончика.
А у босых, вечно мерзнущих ступней Горыныча из воздуха соткалась пузатая медная грелка в пушистом вязаном чехле, от которой тут же повалило мягкое, ласковое тепло. Рома сквозь сон блаженно замычал, уткнулся носом в пух и затих, свернувшись в клубок, словно сытый котенок.
Слизеринцы онемели.
Челюсть Драко Малфоя с глухим стуком упала на пергамент. Пэнси Паркинсон подавилась воздухом. Рон Уизли вжался в скамью, судорожно моргая и пытаясь понять, не начались ли у него галлюцинации на фоне стресса.
Они ждали расправы. Они ждали крови, треска костей и выбитых зубов.
А древний, пятитысячелетний Кот Баюн — гроза воинов и царей, монстр из славянских хроник — только что ЛИЧНО подоткнул одеялко каждому из тридцати спящих наглецов и положил грелку к пяткам их рыжего главаря!
Но на этом кошмар европейской логики не закончился.
Баюн медленно повернулся к притихшей аудитории. Он приложил палец к губам, призывая к абсолютной тишине, а затем сделал короткий, небрежный жест в сторону стола Гриффиндора и Слизерина.
Голос наставника изменился. Он стал тихим, утробным, усыпляюще-бархатным — чистейшая колыбельная Нави, от которой сознание начинало сладко плыть:
– А теперь продолжаем, господа чужеземцы. Шепотом. Тема: «Падение Хазарского каганата под ударами дружин князя Святослава». Записываем. Кто уронит перо и разбудит хоть одного яриловца — вылетит из окна башни головой вниз без права на левитацию.
Гермиона Грейнджер больше не могла этого выносить.
Ее правильный, структурированный, взращенный на министерских уставах и правилах Хогвартса мозг дал критический сбой. Двойные стандарты! Абсолютное, вопиющее попрание школьного кодекса!
Гермиона судорожно, с отчаянием утопающего вскинула руку вверх.
Баюн поморщился, сверкнув изумрудным глазом:
– Чего тебе, девочка? Говори шепотом.
– Профессор! – жарко, яростно зашептала Гермиона, подавшись вперед. – Это же возмутительно! Это нарушает все педагогические нормы! Вы только что чуть не пробили череп мистеру Крэббу за то, что он задремал на три секунды! А этим… этим тридцати студентам вы колдуете подушки и шерстяные пледы прямо во время учебного процесса! Где здесь справедливость?! Почему им можно спать, а нам нет?!
Драко Малфой на своей лавке яростно закивал, поддерживая ненавистную гриффиндорку:
– Да! Это открытый фаворитизм! Они проявляют к вам абсолютное неуважение! Они должны быть наказаны!
Кот Баюн медленно опустил руки в карманы темно-синего кафтана.
Он подошел к столу Малфоя и Грейнджер с такой грацией, словно пантера готовилась перекусить хребет зарвавшейся косуле. Взгляд его кошачьих зрачков стал настолько тяжелым, что Малфой инстинктивно втянул голову в плечи, жалея о сказанном.
– Справедливость, мисс Грейнджер? – промурлыкал Баюн прямо над ухом Гермионы. В его шепоте звенела ледяная сталь веков. – Вы смеете говорить мне о справедливости, опираясь на свои жалкие британские методички?
Баюн плавно указал когтем на спящий ярус Ярила:
– Те тридцать душ, что спят сейчас за вашей спиной — это Ярило. Факультет абсолютного свободного разума. Каждый из них — слышите меня, мисс Всезнайка? — КАЖДЫЙ из них сдал полную семилетнюю программу Истории магии и мира еще на втором курсе обучения. Экстерном. На высший балл.
Гермиона поперхнулась собственным вздохом. Ее глаза округлились.
– Вон тот парень с разбитой бровью, – Баюн указал на храпящего Кольку, – в двенадцать лет наизусть шпарил все династические древа европейских королевских домов до десятого колена и нашел тридцать две хронологические ошибки в летописях вашего Беды Достопочтенного. А та девчонка с косами перевела клинописные таблички Древнего Шумера за два часа до обеда, просто чтобы скоротать время до пирожков.
Баюн сделал шаг к побелевшему Малфою:
– А Роман Горыныч, мистер Малфой… Этот мальчик в четырнадцать лет написал фундаментальный трехтомный труд по сравнительной геополитике Нави и материального мира, попутно доказав, что ваши хваленые британские восстания гоблинов были вызваны банальной финансовой безграмотностью вашего же министерства. Он знает историю лучше, чем половина профессоров вашей картонной школы.
Баюн наклонился к самому лицу Драко, обнажив длинные, белоснежные кошачьи клыки:
– И эти дети сегодня на рассвете за полчаса пересобрали корабль Дурмстранга, совершив три инженерных прорыва, до которых ваша убогая европейская цивилизация будет ползти еще лет триста. Они отдали все свои силы. Они защитили престиж нашей земли. Они заслужили этот сон, мистер Малфой.
Баюн выпрямился во весь рост, обводя оцепеневших гриффиндорцев и слизеринцев уничтожающим, высокомерным взглядом:
– А вы, господа гости… вы не можете связать двух слов о Тридцатилетней войне. Вы путаете Крестовые походы с сезонной распродажей в Косом переулке. Ваш Крэбб уснул не от усталости великих свершений — он уснул, потому что в его пустой черепной коробке мыслительная деятельность не ночевала с самого рождения. И если бы я не швырнул в него мячом, он бы захлебнулся собственной ленью.
В классе повисла звенящая, сокрушительная тишина.
Иностранные волшебники сидели, раздавленные этой ледяной, неоспоримой правдой. Они чувствовали себя не просто уязвленными — их словно раздели донага и окунули в прорубь. Весь пафос чистокровных родов, вся гордость лучшей британской школы разбились о тридцать спящих подростков под пуховыми одеялами.
– Вопросы есть? – ласково, с легким прищуром поинтересовался Баюн.
– Н-нет, сэр… – выдавил побелевший Малфой, опуская глаза в парту.
– Вот и славно, – промурлыкал кот-наставник.
Он развернулся на пятках сафьяновых сапог и неслышно пошел вдоль рядов, вновь затягивая свой гипнотический, бархатный рассказ:
– Итак, девятьсот шестьдесят пятый год… Князь Святослав подошел к стенам Саркела…
А за спинами благоговейно строчащих европейцев безмятежно спало отделение Ярила.
Рома Горыныч сладко посапывал в шелковую подушку, грея босые ступни о зачарованную медную грелку. Карликовый Пламень под одеялом тихонько грел ему живот, пуская сонные серные колечки прямо в складки голубой толстовки.
В этой суровой северной цитадели гениям прощали всё — при условии, что они были лучшими в своем безумии.