Русское приглашение
Инженерия чистого бешенства
Утренняя Трапезная палата Колдовстворца напоминала ожившую ярмарку времен первых киевских князей, помноженную на вековое чародейство.
Сводчатые потолки из мореного лиственничного бруса тонули в клубах ароматного пара, пахнущего свежеиспеченными шаньгами с морошкой, гречишными блинами размером с добрый щит, копченой стерлядью и медовым пряным сбитнем. За длинными дубовыми столами шумели сотни учеников.
Делегации трех заморских школ жались к центральным лавкам, все еще вздрагивая от каждого звона ложки. После вчерашнего знакомства с великим дубом и демонстрации того, как именно русские студенты почитают своего царя, высокомерие европейцев заметно полиняло. Драко Малфой тихо ковырял вилкой кашу, боясь поднять глаза на потолок, где периодически бесшумно скользили тени навьих соколов. Рон Уизли, напротив, жадно поглощал стопки оладий, то и дело толкая в бок Гарри:
– Ты посмотри на это, Гарри! Они сметану накладывают прямо половниками! А вон та рыба… она же чистым золотом отливает!
– Рональд, прекрати набивать рот, пока нас не прокляли за нарушение местного этикета, – шипела Гермиона, нервно оглядываясь на высоченный преподавательский помост.
Там, за главным столом из цельного черного шунгита, восседали владыки северной крепости.
Кощей Бессмертный пил черный, как бездна Нави, травяной настой из чеканного серебряного кубка. Его вороненая корона с острыми зубцами отбрасывала колючие тени на бледное лицо, а рядом лучезарно улыбался Иван Бессмертный, аккуратно подкармливая своего сокола Света ложкой брусничного варенья. Змей Горыныч, насупленный и зябко кутающийся в зеленый бархат, лениво переругивался с Добрыней, пока Яга и Василиса обсуждали тонкости ферментации волчьих ягод.
Рядом с Кощеем сидел Игорь Каркаров.
Директор Дурмстранга выглядел так, будто провел бессонную ночь на гвоздях. Его козлиная бородка нервно подергивалась, а узкие плечи в тяжелом волчьем полушубке то и дело напрягались. Еще на рассвете Каркаров явился в покои Кощея с длинной, напыщенной жалобой: их знаменитый заколдованный трехмачтовый галеон, на котором северяне прибыли в Колдовстворец, получил тяжелейшие повреждения при проходе сквозь ледяные торосы Карского моря. Трещины в подводной обшивке, заклинивший рулевой резонатор, разорванные чары левитации киля и перекошенные шпангоуты — корабль грозил пойти ко дну прямо у замкового причала.
Каркаров ожидал, что Бессмертный проникнется величием заморских гостей, почтительно поклонится и вызовет из горных расселин древнюю артель цвергов или седобородых богатырей-корабелов, дабы те неделю согнув спины латали гордость скандинавской магии.
Но Кощей поступил иначе.
Владыка Нави медленно поставил серебряный кубок на скатерть.
Звон металла о камень мгновенно заглушил гомон пяти сотен голосов. В зале повисла гулкая, натянутая тишина. Ученики Колдовстворца прекратили жевать, привычно навострив уши.
Кощей поднялся во весь свой исполинский рост. Иностранцы сжались, ожидая очередного явления духов или ледяного мороза. Но на бледных, тонких губах царя мертвых вдруг проступила едва заметная, дьявольски ехидная улыбка. Это было выражение лица человека, который собирается подбросить в осиное гнездо зажженную петарду.
– Минуту внимания, дети мои, – негромко произнес Кощей, и его бархатный загробный шепот раскатился под самыми стропилами. – Господин Каркаров обратился ко мне с деликатной бедой. Гордость школы Дурмстранг — их прославленный флагманский корабль — оказался слегка… непригоден для плавания в наших суровых широтах. Проще говоря, заморское корыто трещит по швам и не способно сдвинуться с места без угрозы утопить команду.
Каркаров багрово покраснел, поперхнувшись чаем. Виктор Крам за столом гостей помрачнел, сжав кулаки.
– Директор Дурмстранга просил помощи у наших мастеров, – продолжил Кощей, и искра в его абсолютно черных глазах вспыхнула ярче. – Однако я считаю, что столь плевая задача — отличная возможность для практики наших собственных учеников. Кто-то из вас займется ремонтом.
Слова царя упали в зал, как искра в сухой порох.
Стол отделения Сварог взорвался первым. Студенты-созидатели с блестящими от восторга глазами повскакивали с лавок. Женя Зимова, поправив рубиновые георгины в волосах, азартно стукнула кулачком по столу, ее длинные остроконечные уши воинственно дернулись:
– Мы возьмем! Дядя Костя, отдай Сварогу! Мы наложим на дуб руны абсолютной упругости, переберем шпангоуты по золотому сечению и покроем днище алхимическим лаком из чешуи василиска! Это будет не корабль, а триумф прикладного искусства!
Стол Хорса не остался в долгу. Саша Бессмертный вальяжно выставил вперед свои массивные ботинки на четырехсантиметровой платформе, сверкнув белыми белками и светящимися лунными радужками:
– Хорс сделает быстрее и строже, батя! Мы организуем бригаду за три минуты, выставим график работ, восстановим ходовую механику и интегрируем в киль боевые таранные плетения! Гости увидят, что такое дисциплина и превосходство!
Даже чувствительные студенты Дажбога робко зашушукались, предлагая исцелить живую душу древесины с помощью песен и целебных смол. Три отделения горели священным огнем конкуренции, готовые драться за право показать чужеземцам мощь русской магии.
И лишь за одним столом царила гробовая, леденящая душу тишина.
Стол отделения Ярила.
Еще секунду назад яриловцы напоминали выводок сонных хорьков: сидели, развалившись на лавках, растрепанные, в мятых рубахах и свитерах наизнанку, зевали в кулаки и лениво швырялись крошками в домовых.
Но стоило Кощею произнести слова «ремонт корабля», как все отделение синхронно, как по команде, одеревенело.
Их спины вытянулись в струну. Плечи вжались в туловища. Десятки голов медленно, миллиметр за миллиметром, начали опускаться вниз. Яриловцы с таким отчаянием и концентрацией уставились в свои тарелки, словно надеялись силой мысли расщепить кашу на атомы и провалиться сквозь гранитный пол прямо в бездну. По общему ощущению всех, кто на них смотрел, эти бунтари и сорвиголовы прямо сейчас пытались буквально раствориться в воздухе, стать прозрачными, невидимыми, несуществующими.
Они были гениями. Они могли на коленке из ржавого гвоздя и сушеного мухомора собрать действующую модель гиперболоида. Они чинили, ломали и пересобирали саму ткань пространства.
И именно поэтому они всей душой, до колик в печенке НЕНАВИДЕЛИ рутинную, скучную работу. Особенно — для напыщенных иностранцев, которые будут стоять над душой и учить их жизни.
В самом центре этого замершего кладбища сидел Рома Горыныч.
Пятнадцатилетний пацан ростом метр сорок девять умудрился сжаться так, что казался десятилетним ребенком. Его объемная голубая толстовка натянулась до самых ушей, синие джинсы волочились по скамье, а босые ступни он судорожно поджал под себя, пряча от сквозняка. Синие очки на минус пять сползли на кончик веснушчатого носа. Рома медленно, не моргая, гипнотизировал сушку в своей крошечной ладони, искренне молясь всем известным святым, чтобы крестный отец посмотрел в любую другую сторону. Карликовый дракончик Пламень, дремавший у него на коленях, зарылся носом в складки ткани и даже перестал дымить.
Кощей Бессмертный обвел взглядом ликующий Сварог, амбициозный Хорс, восторженный Дажбог… а затем его черный взор с нескрываемым садистским удовольствием замер на оцепеневшем рыжем комке за столом Ярила.
– Сварог слишком увлечется эстетикой, – невозмутимо произнес царь мертвых. – Хорс загонит гостей строевым шагом. Дажбог доведет древесину до экзистенциального экстаза. Поэтому…
Кощей хищно оскалился:
– Ремонтом займется отделение Ярила.
Секунда мертвой тишины.
А затем над столом Ярила раздался дружный, утробный, полный вселенской скорби и мученичества стон:
– Ну за что-о-о-о-о…
Студенты Ярила повалились лбами на столешницы, хватаясь за головы. Кто-то заскулил, кто-то попытался притвориться мертвым прямо среди тарелок с блинами.
– Батя, ты изверг! – глухо донеслось из-под лавки, куда успел сползти какой-то шестикурсник.
Каркаров на помосте возмущенно вскочил, роняя салфетку:
– Что?! Эти лоботрясы?! Мистер Бессмертный, вы в своем уме?! Мой флагман — реликвия северного мореплавания! Вы поручаете его шайке нечесаных бунтарей, которые даже ложку ровно держать не умеют?! Я протестую!
Кощей даже не повернул головы в его сторону:
– Протест отклонен. Рыжик, встань.
Рома Горыныч медленно, со скрипом, словно несмазанная телега, поднялся с лавки.
Он стоял посреди трапезной — крошечный, щуплый, босой, в своем вечно мятом свитере и венке из лазурных и сиреневых незабудок. Нижняя половина его лица была скрыта черной тканевой маской.
Но стоило ему поднять голову, как Каркаров осекся.
Сквозь стекла очков на директора Дурмстранга уставились желтые драконьи глаза с вертикальными щелями зрачков. В них не было и тени детской покорности. Там плескалось холодное, высокомерное бешенство гения, которого только что заставили копаться в чужом навозе.
Рома на дух не переносил иностранцев. Он слишком хорошо знал историю: сколько раз эти самопровозглашенные «просвещенные европейцы» шли войной на северные земли, высокомерно кривя губы, и сколько раз их кости оставались гнить в стылых топях. А теперь этот хлыщ в волчьей шубе еще смеет верещать о своем драгоценном корыте.
Рома стянул маску на подбородок, обнажая ровный ряд острых, бритвенных клыков, и скривил губы в едкой, ядовитой усмешке:
– Господин директор заморской бурсы, – голос Ромы прозвучал неожиданно сухо и отчетливо, разрезая гул зала. – Если вы продолжите визжать, я разберу ваш корабль на зубочистки и подарю местным лешим. Вы просили починить? Мы починим.
Он повернулся к своему столу и небрежно свистнул:
– Колька, Мишка, тащите артефактные плазмотроны, зачарованные воротки и ящик антимагической шпаклевки. Пошли посмотрим, на каком хламе нынче плавает «великая Европа».
Яриловцы, тяжко вздыхая и шаркая ногами, потянулись за своим низкорослым лидером.
Иностранные студенты сидели в полнейшем шоке. Они переглядывались с круглыми глазами, не понимая, то ли русские сошли с ума, то ли директор Дурмстранга только что подписал смертный приговор своему судну.
– Они же его утопят, – испуганно шепнул Невилл Долгопупс, глядя вслед удаляющейся босой фигуре Горыныча.
– Скорее они переплавят его в летающую печь, – мрачно пробормотал Северус Снейп за преподавательским столом, потирая переносицу. После вчерашних уроков профессор зельеварения ничему не удивлялся.
Завтрак завершился в атмосфере тревожного ожидания.
Едва Кощей дал знак, как Каркаров, чуть ли не сбивая с ног Дамблдора и мадам Максим, ринулся к выходу из замка. За ним, подгоняемые жадным любопытством, повалили студенты всех четырех школ. Толпа дурмстранговцев во главе с мрачным Крамом бежала чуть ли не бегом, ожидая увидеть на пристани дымящиеся обломки и плавающие щепки.
Школьный причал Колдовстворца располагался в узком фьорде Бездонного озера, зажатом между отвесными гранитными скалами, покрытыми вековым льдом.
Когда Каркаров первым выскочил на деревянный настил пирса, он споткнулся и едва не рухнул в воду.
Его челюсть с глухим стуком отвисла. Глаза полезли на лоб, а дыхание перехватило так, будто ему под дых ударил пещерный медведь.
– Мерлинова борода… – простонал бежавший следом Корнелиус Фадж, роняя свою зеленую шляпу-котелок прямо в талый сугроб.
За их спинами студенты Хогвартса, Шармбатона и Дурмстранга замерли в едином, оглушительном приступе первобытного потрясения.
От их старого, полусгнившего, скрипучего дурмстрангского галеона не осталось и следа.
У причала покачивался шедевр маго-механической мысли, при виде которого любой инженер магловского мира продал бы душу дьяволу, а верховные чародеи Европы удавились бы от зависти на собственных мантиях.
Корпус судна больше не выглядел изъеденным морскими червями деревом. Мореный дуб был заново пересобран, спрессован и отполирован до зеркального блеска вороненой стали. По черным бортам вились тончайшие, святящиеся лазурным светом рунические дорожки охлаждения и стабилизации, сплетаясь на носу в грандиозный барельеф разъяренного Змея Горыныча.
Но это было лишь началом безумия.
– Ч-что это на корме?! – заикаясь, выдохнул Крам, указывая дрожащей рукой на кормовую часть.
Там, где раньше располагался убогий деревянный руль, теперь возвышались два спаренных титановых гидрореактивных сопла с кинетическими турбинами. Внутри их жерл мерно пульсировало чистое, сапфировое пламя драконьего очага.
По бортам судна были врезаны складывающиеся подводные крылья из зачарованного уральского хрусталя, покрытые сложнейшей микрогравировкой — корабль теперь мог не просто плыть, а буквально глиссировать над водой на скорости хорошего спортивного болида, полностью игнорируя сопротивление волн.
Мачты… Три старых бревна превратились в телескопические мачты из черного мифрила с внутренними руническими лифтами. А паруса были заменены на тончайшее, полупрозрачное шелковое полотно пепельного цвета, сотканное из паутины навьих пауков: по ткани медленно двигались живые астрономические карты и созвездия, улавливая не только ветер, но и потоки чистого эфира.
Носовая фигура — резная деревянная гаргулья Дурмстранга — была полностью переделана. Ей прикрутили челюсти из темной бронзы, а в глазницы вставили ограненные бериллы. Она лениво поводила головой по сторонам, тихо пощелкивая зубами и периодически сканируя горизонт тонким лучом эхолокатора.
На верхней палубе, возле капитанского штурвала (который теперь больше напоминал панель управления космическим кораблем с дюжиной кристаллических циферблатов, манометров и датчиков давления магии), был намертво врезан двухведерный медный самовар с автоматическим подогревом на углях из Нави.
У трапа, на перевернутом деревянном ящике из-под динамита, сидел Рома Горыныч.
Парень был весь с ног до головы перепачкан машинным маслом, сажей и серебряной рунической пастой. Его голубая толстовка на локтях была покрыта свежими подпалинами, венок из незабудок на рыжих кудрях слегка накренился набок, а синие очки на минус пять сползли на самый кончик носа.
Рома сидел абсолютно босыми ногами на обледенелых досках причала, с наслаждением сжимая в крошечных ладонях большую глиняную кружку с дымящимся сбитнем.
Рядом лежал Пламень. Дракончик сыто урчал и пускал тонкую струйку пламени прямо на связку баранок, поджаривая их до хрустящей корочки для своего хозяина.
Сзади на бухте зачарованного каната валялись трое яриловцев, закинув ноги на фальшборт и дружно храпя на морозном воздухе с разводными ключами в руках.
Каркаров, шатаясь, словно пьяный, подошел к краю пирса. Он коснулся ладонью борта своего корабля — и отшатнулся: древесина не была холодной, она мерно, мощно вибрировала колоссальной скрытой энергией, от которой в воздухе пахло грозой и озоном.
– Что… что вы с ним сделали?! – сипло, срываясь на визг, выдавил директор Дурмстранга. – Это… это же не магия! Это богохульство! Это…
Рома Горыныч медленно поднял взгляд.
Он отхлебнул обжигающий сбитень, звонко причмокнул и, даже не удосужившись натянуть маску, смерил Каркарова тяжелым, леденящим прищуром янтарных глаз. На тонких губах парня заиграла та самая саркастичная, едкая усмешка, от которой у присутствующих похолодело внутри.
– Скажи спасибо, дедуля, что мы торопились на второй завтрак, – скрипучим, усталым голосом произнес Рома. – Ваша штатная ходовая часть была рассчитана кретинами времен раннего средневековья. Киль держался на соплях и добром слове, а навигационные плетения вызывали у меня непреодолимое желание оторвать руки тому, кто их вязал, и засунуть ему же в глотку.
Рома ткнул маленьким грязным пальцем в сторону турбин:
– Мы заменили прогнивший шпангоут на молибденовый каркас с рунической саморегенерацией. Интегрировали бинарный контур тяги. Теперь ваша посудина выдает восемьдесят узлов в подводном положении и около ста двадцати на глиссировании. Если повернешь вон тот медный рычаг рядом со штурвалом — судно перейдет в режим ледокола и расколет торосы толщиной до пяти метров без потери кинетической энергии.
Он поправил очки на переносице и показал пальцем на самовар:
– А самовар мы вам поставили из чистой жалости. Вы там на своем севере совсем одичали, чай из сырой воды хлебаете. Там терморегулятор на двадцати травах. Краник повернул — и пей, не обляпайся.
Крам медленно поднялся по трапу, ступая по идеальной палубе, как по священной земле. Ловец сборной Болгарии провел пальцами по приборной панели, заглянул в трюм и обернулся к пирсу с лицом человека, увидевшего явление божества.
– Профессор… – глухо выдохнул Крам. – Корабль… он идеален. Он быстрее любой метлы.
Подошедший Альбус Дамблдор задумчиво погладил бороду, оглядывая шедевр яриловской мысли:
– Поразительно… Мистер Горыныч, вы собрали реактивный магический двигатель за сорок минут до окончания утренней трапезы?
– За тридцать две, сэр, – сухо огрызнулся Рома, откусывая кусок поджаренной баранки. – Восемь минут ушло на то, чтобы выгнать из трюма ваших заморских крыс. Они там устроили гнездо в главном силовом узле.
Рома спрыгнул с ящика на мерзлые доски, зябко переступил босыми ногами и повернулся к подошедшим друзьям.
Саша Бессмертный, цокая массивными подошвами, с уважением присвистнул, оглядывая корабль:
– Ну ты и псих, Рыжик. Они же на первом же рифе разобьются от такой скорости.
– Не разобьются, – хмыкнула Женя Зимова, дернув острым ухом. – Ромка наверняка поставил им автоматический тормоз Нави, который срабатывает, только если штурвальный громко сматерится по-русски.
– По-старославянски, – невинно поправил Рома, и его клыкастая улыбка стала совсем уж маниакальной. – Причем с трехэтажным оборотом про лешего и кикимору. Без этого защита не снимется. Пусть историю учат, раз уж приперлись в гости.
Рома натянул черную маску обратно на лицо, закрывая драконий оскал, спрятал крошечные ладони в безразмерные карманы голубой толстовки и побрел по пирсу в сторону замка, оставляя за собой маленькие босые следы на инее.
– Эй, Горыныч! – крикнул ему вдогонку опомнившийся Каркаров, в чьем голосе боролись унижение, страх и невольный восторг. – А… а сколько мы вам должны за работу?!
Рома даже не обернулся. Он лишь лениво махнул рукой через плечо, поправляя венок из незабудок:
– Считайте это гуманитарной помощью умственно отсталым, господин директор. И ради Перуна, не трогайте красную кнопку под самоваром. Она сбрасывает балласт в виде всего экипажа прямо в пасть озерному чудищу. Я ее для красоты прикрутил, но мало ли… вдруг вам захочется поэкспериментировать.
Толпа иностранцев молча расступилась перед пятнадцатилетним рыжим монстром, провожая его благоговейным ужасом. Дурмстрангцы боялись дышать рядом со своим новым флагманом, шармбатонки крестились, а Гарри Поттер окончательно понял: в Колдовстворце невозможное было просто утренней разминкой перед вторым уроком трансфигурации.