← Назад к обзору

Рутина

Изумрудный кокон и шёпот старых костей

– Ты совсем страх потеряла, Ифей! – голос Ци Жуна, подобно треснувшему колоколу, разнёсся по сводам главного зала, заставляя мелких духов-блуждающих огоньков испуганно мигать и забиваться в щели между камнями. – Я просил суп! Наваристый, с потрохами, а не эту подозрительную жижу, в которой плавает... это что, морковь?! Ты решила превратить Великое Бедствие в кролика?!

Ци Жун восседал на своём импровизированном троне, сооружённом из обломков статуй и чьих-то отполированных черепов. Его изумрудные одеяния живописным беспорядком стелились по ступеням, а длинные тёмно-коричневые волосы, обычно уложенные в причудливую причёску, сейчас растрепались, придавая ему вид разъярённого лесного духа. Зелёные глаза сверкали в полумраке пещеры, подобно двум ядовитым углям.

Лань Ифей, стоявшая перед ним с подносом в руках, даже не вздрогнула. Она лишь поправила выбившийся локон своих каштановых волос и смерила демона взглядом, в котором читалась смесь бесконечного терпения и едва скрываемой насмешки. Две родинки под её левым глазом, казалось, задорно подмигивали разгневанному хозяину.

– Ваше Величество, если вы продолжите так орать, у вас лопнет жила на лбу, и мне придётся оттирать вашу драгоценную кровь с ковра, – спокойно отозвалась она, ставя чашку на край каменного стола. – Это овощной бульон. У вас вчера была изжога от «наваристых потрохов», так что сегодня ваш желудок объявляет перемирие. Ешьте и не ворчите, а то в следующий раз я добавлю туда ту самую чесоточную пыльцу, которую вы так неосмотрительно оставили в кабинете.

Ци Жун поперхнулся заготовленным оскорблением. Он подался вперёд, его длинные, заострённые уши дёрнулись от возмущения.

– Ты мне угрожаешь?! Ты, жалкая человеческая девчонка, которую я милостиво не съел шесть лет назад?! – он вскочил, в мгновение ока оказавшись рядом с ней. Его грация действительно напоминала кошачью — бесшумная, опасная и пугающе быстрая. – Я могу скормить тебя призракам прямо сейчас! Я могу развеять твой прах по ветру!

– Можете, – Ифей смело посмотрела ему прямо в глаза, не отступая ни на шаг. – Но тогда вам придётся самому заваривать чай, чистить свои сапоги и, что самое страшное, слушать собственное эхо в полном одиночестве. А мы оба знаем, что вы терпеть не можете тишину.

Ци Жун замер, его лицо оказалось в нескольких дюймах от её лица. Он чувствовал запах горьких трав и дешёвого мыла, исходивший от её кожи — запах, который стал для него привычнее аромата благовоний в императорском дворце его прошлой жизни. Его ноздри раздулись, зрачки сузились до узких щелок.

– Ты невыносима, – прошипел он, но ярость в его голосе сменилась чем-то иным — странным, почти собственническим интересом. – Почему ты никогда не плачешь? Почему не молишь о пощаде, как все остальные?

– Потому что смерть — это всего лишь сон без сновидений, господин, – Ифей едва заметно улыбнулась, и эта улыбка была острее любого клинка. – А жизнь рядом с вами — это постоянное приключение. Зачем мне бояться конца, если каждый мой день здесь — это игра со смертью? К тому же, кто-то же должен присматривать за этим беспорядком, который вы называете «логовом».

Ци Жун фыркнул, резко отстранился и схватил чашку с бульоном. Он сделал глоток, поморщился, но тарелку не отшвырнул.

– Жижа для слабаков, – пробормотал он, возвращаясь к трону. – Но так и быть, сегодня я пощажу твою никчёмную жизнь. У меня есть дела поважнее, чем твои похороны. Эти идиоты-подчинённые опять упустили патруль небожителей у входа в туннели. Придётся лично преподать им урок вежливости.

– Только не переусердствуйте с «уроками», – бросила Ифей ему в спину, собирая пустую посуду. – Нам всё ещё нужны рабочие руки, чтобы вычистить тот завал в восточном крыле.

Демон лишь махнул рукой, исчезая в тени коридора, сопровождаемый своим призрачным лазурным пламенем.

Обычный день в пещере продолжался. Ифей занялась своими обязанностями. Она была находчива и умна: за годы службы она изучила каждый поворот этих бесконечных тоннелей, знала, какие грибы съедобны, а какие вызывают галлюцинации, и умела договариваться с мелкими бесами лучше, чем сам Ци Жун. Те боялись её почти так же, как хозяина, но по другой причине — Ифей знала их слабости и не стеснялась использовать их, чтобы поддерживать в пещере относительный порядок.

Ближе к вечеру, когда сырость начала пробирать до костей, Ифей направилась в дальнюю галерею, где Ци Жун хранил свои «сокровища» — груды награбленного антиквариата, перемешанные с обычным хламом. Там, среди сломанных ширм и пыльных свитков, она нашла его.

Ци Жун сидел на полу, прислонившись к разбитой статуе какого-то забытого божества. Перед ним лежало то самое проклятое зеркало, о котором он предупреждал её в прошлом месяце. Его лицо, обычно искажённое гримасой злобы или насмешки, сейчас выглядело странно спокойным и... усталым. Изумрудные глаза были прикованы к отражению, которое, казалось, жило своей жизнью.

– Опять разговариваете с призраками прошлого, Ваше Величество? – тихо спросила Ифей, останавливаясь в нескольких шагах.

Ци Жун вздрогнул, но не обернулся. Его голос прозвучал глухо, без привычной вульгарности.

– Это зеркало показывает не то, что есть, а то, что могло бы быть, – он провёл длинным когтем по раме. – В нём мой брат всё ещё улыбается мне, а не смотрит с тем невыносимым состраданием, от которого хочется вырвать себе сердце.

Ифей подошла ближе и опустилась на колени рядом с ним. Она знала о его одержимости Се Лянем — эта рана не заживала столетиями, сочась гноем ненависти и обожания.

– Прошлое — это пепел, Ци Жун, – сказала она, осмелившись положить руку на его плечо. – Вы можете смотреть в это зеркало вечно, но оно не согреет вас в холодную ночь.

Демон резко повернул голову, его глаза вспыхнули.

– А ты? Ты думаешь, ты можешь меня согреть, маленькая человеческая грелка? – он перехватил её руку, сжимая запястье почти до боли. – Ты — всего лишь миг в моей вечности. Ты состаришься и умрёшь, превратишься в кучку костей, а я всё так же буду сидеть здесь и ненавидеть этот мир.

– Значит, у вас будет ещё одна причина для ненависти, – Ифей не отвела взгляда. – Но пока я здесь, я буду напоминать вам, что вы всё ещё существуете. Что вы — не просто тень своего брата, а Лазурный Фонарь, который заставляет трепетать этих пещерных крыс.

Ци Жун долго смотрел на неё, его хватка на её запястье медленно ослабла. Он вдруг коротко и хрипло рассмеялся.

– Ты действительно не боишься смерти, да? Это делает тебя такой... занимательной. Как редкое насекомое, которое летит прямо в пламя, зная, что сгорит.

Он резко притянул её к себе, заставляя уткнуться носом в холодный шёлк его одежд. Ифей почувствовала, как его рука запуталась в её волосах, не грубо, но властно.

– Ладно, Ифей. Живи пока. Я ещё не досмотрел этот спектакль до конца.

– Рада стараться, господин, – пробормотала она, чувствуя странное, болезненное тепло, исходящее от этого существа, которое все называли монстром.

Вечер закончился привычно. Ци Жун снова начал капризничать, требуя, чтобы она перемыла полы в его спальне, потому что «там пахнет пылью веков». Ифей в ответ подложила ему под подушку сушёную лягушку, зная, что утром её ждёт очередная погоня по коридорам и крики о том, что её казнят самым изощрённым способом.

Когда она наконец ушла в свою каморку, Ци Жун долго смотрел на закрытую дверь. Он коснулся своего плеча, где ещё мгновение назад лежала её рука.

– Глупая девчонка, – прошептал он в пустоту пещеры. – Ты даже не понимаешь, что ты — единственное, что удерживает меня от того, чтобы окончательно превратиться в чудовище из сказок.

А в своей комнате Ифей достала небольшую коробочку с тем самым порошком, вызывающим чесотку. Она посмотрела на неё, потом на дверь, за которой скрылся демон, и тихо рассмеялась.

– Завтра будет весело, Ваше Величество. Посмотрим, как вы будете сохранять свою грацию, когда у вас зачешется спина под всеми этими слоями шёлка.

В пещерах Лазурного Фонаря наступила ночь — время шёпота старых костей, изумрудных бликов и странной, изломанной привязанности, которая была крепче любых цепей. Жертва и палач, служанка и господин — они продолжали свою опасную игру, где ставкой была не жизнь, а нечто большее, чему ни один из них не осмеливался дать имя.