← Назад к обзору

Рутина

Изумрудное эхо и первый слог

Пещеры Лазурного Фонаря больше не казались Лань Ифей холодным склепом. За те два года, что пролетели с момента рождения Гуцзы, сырость камня словно пропиталась теплом очага, а едкий запах гнили окончательно отступил перед ароматами сушеных трав, свежей выпечки и того неуловимого, молочно-сладкого запаха, который исходит только от маленьких детей.

Гуцзы рос не по дням, а по часам. Он уже уверенно топал по коврам своими пухлыми ножками, облаченный в крошечные зеленые халаты, которые Ифей шила ему с особым усердием. Мальчик был удивительным смешением: золотистые, любопытные глаза матери и чуть заостренные кверху ушки отца, которые забавно подергивались, когда он прислушивался к крикам Ци Жуна в главном зале.

– Мой маленький император, мой золотой росток, – шептала Ифей, прижимая сына к себе и осыпая поцелуями его пухлые щечки. – Кто у нас сегодня самый красивый? Кто у нас сегодня не давал папе спать своими играми?

Гуцзы в ответ лишь весело агукал и пытался схватить мать за нос своими крошечными пальчиками. Ифей зарывалась лицом в его мягкие волосы, и в груди её разливалось такое щемящее, болезненное чувство любви, что на глаза наворачивались слезы. Она знала, в каких обстоятельствах он был зачат, знала, кто его отец, но для неё он был просто Гуцзы. Её смыслом, её спасением, её сердцем, забившемся вне её собственного тела.

– Ну хватит его тискать, ты его задушишь своими нежностями! – раздался от двери ворчливый, но лишенный былой злобы голос.

Ци Жун стоял в проеме, прислонившись к косяку. Его волосы были растрепаны, а на щеке красовался след от каши — результат утреннего сражения за завтраком. Он выглядел как демон, который только что проиграл битву трехлетке, и это зрелище каждый раз вызывало у Ифей невольную улыбку.

– Ваше Величество, вы просто ревнуете, – парировала она, не выпуская ребенка из рук. – Вам тоже хочется, чтобы вас потискали, но ваша гордость размером с гору Тайшань не позволяет в этом признаться.

– Ревную?! К этому мелкому захватчику?! – Ци Жун фыркнул и прошел в комнату, картинно взмахнув рукавами. – Да я только и мечтаю о том дне, когда он вырастет и свалит из моих пещер завоевывать мир! Он занял мою кровать, он ест мою еду и... и он постоянно путает мои свитки с туалетной бумагой!

– Но при этом вы вчера полночи сидели у его кроватки, когда ему приснился страшный сон, – подмигнула Ифей.

– Я просто проверял, не собирается ли он стать трусом! – рявкнул Ци Жун, но его уши предательски покраснели. – Трус в моем роду — это позор!

Он подошел ближе и, вопреки своим словам, протянул руку, чтобы легонько щелкнуть Гуцзы по носу. Мальчик замер, глядя на отца, а затем вдруг расплылся в беззубой улыбке и потянулся к нему.

– Па... – вдруг отчетливо произнес ребенок, пуская пузыри.

В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как падает пылинка. Ифей замерла, боясь дышать. Ци Жун застыл, его рука так и осталась висеть в воздухе.

– Па-па! – повторил Гуцзы громче и требовательно засучил ножками, просясь на руки к демону.

Ци Жун медленно перевел взгляд с сына на Ифей. Его лицо, обычно подвижное и полное гримас, сейчас выражало крайнюю степень оцепенения.

– Он... он что, назвал меня «папой»? – прошептал он, и в его голосе прорезалась странная, пугающая хрипотца. – Этот кусок плоти... он признал моё главенство?

– Он назвал вас отцом, Ци Жун, – Ифей почувствовала, как в горле встал комок. – Он любит вас.

Демон неловко, словно боясь сломать, взял ребенка на руки. Гуцзы тут же вцепился в его длинные волосы и радостно заверещал:

– Папа! Гы!

Ци Жун издал звук, похожий на сдавленный всхлип, который он тут же замаскировал под кашель. Он прижал сына к своей холодной груди и начал расхаживать по комнате, бормоча что-то невнятное о том, что «первым словом должно было быть "смерть" или хотя бы "кровь"». Но Ифей видела, как дрожали его плечи и как бережно он поддерживал головку мальчика.

– Пойдем, – вдруг сказал он, оборачиваясь к ней. – На улице весна. Я... я приказал очистить тот сад, что за западным склоном. Там теперь нет колючек и ядовитых грибов. Почти.

Ифей удивленно приподняла бровь. Ци Жун редко предлагал прогулки. Обычно их выходы в свет ограничивались тем, что он тащил её за собой смотреть на очередную «казнь» неугодных духов, от которой она его успешно отговаривала.

Западный сад оказался на удивление мирным местом. Когда-то это была часть древнего поместья, которое гора поглотила столетия назад. Теперь здесь цвели дикие сливы, чьи белые лепестки кружились в воздухе, словно снег, а сквозь камни пробивалась нежная изумрудная трава.

Они шли медленно. Ци Жун нес Гуцзы, который завороженно смотрел на бабочек, а Ифей шла рядом, наслаждаясь теплым ветром. Она поймала себя на мысли, что ей больше не хочется бежать. Ей не было страшно. Этот демон, который когда-то казался ей воплощением кошмара, стал её... мужем? Она никогда не произносила этого слова вслух, но в глубине души знала, что их связь прочнее любого брачного контракта, скрепленного печатями небожителей.

Она привыкла к его воплям, к его странным шуткам, к его привычке есть виноград прямо с ветки, разбрасывая шкурки по всему залу. Она привыкла к тому, как он замирает по ночам, прислушиваясь к её дыханию. Она полюбила его — не «несмотря на», а «вместе с» его безумием.

– О чем ты думаешь с таким глупым лицом? – Ци Жун остановился у старого мостика через ручей. – Опять замышляешь подсыпать мне в вино слабительное? Предупреждаю, я вылил прошлую бутылку в глотку тому призраку-повару, он до сих пор не выходит из уборной.

Ифей остановилась рядом с ним. Лепестки сливы упали ей на волосы, и Ци Жун, ворча, потянулся, чтобы смахнуть их. Его пальцы задержались на её щеке, и на мгновение его взгляд стал пронзительно-ясным.

– Я думала о том, что вы — самый невыносимый мужчина во всех трех мирах, – тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза.

– Ха! – он победно вскинул подбородок. – Я знаю! Я лучший в своем роде!

– И о том, что я, кажется, совершенно безнадежна, – добавила она, сокращая расстояние между ними.

Ифей сделала то, чего никогда не делала первой. Она поднялась на цыпочки, обхватила его лицо ладонями и притянула к себе. Её поцелуй был долгим, глубоким и полным той нежности, которую она так долго копила в себе. В нем не было вызова или мести — только признание. Признание того, что она принадлежит этому месту, этому ребенку и этому несносному демону.

Ци Жун замер. Гуцзы между ними радостно пискнул, чувствуя общее настроение. Сначала демон напрягся, словно ожидал подвоха — укуса или удара ножом под ребра, — но затем его руки расслабились. Он прижал Ифей к себе одной рукой, удерживая сына другой, и ответил на поцелуй с такой жадностью, будто умирал от жажды посреди пустыни.

Когда они наконец отстранились друг от друга, дыхание Ци Жуна было прерывистым. Его изумрудные глаза сияли ярче любого драгоценного камня.

– Ты... ты что это удумала? – прохрипел он, пытаясь вернуть себе маску высокомерия, но его губы невольно растягивались в улыбке. – Решила соблазнить меня среди бела дня? При ребенке?!

– Я просто выражаю свою привязанность, Ваше Величество, – Ифей рассмеялась, поправляя его воротник. – Разве вы не говорили, что всё в этой пещере принадлежит вам? Вот я и подтверждаю ваше право собственности.

Ци Жун фыркнул и прижал её к себе еще крепче, утыкаясь носом в её макушку.

– Ты — самая наглая, самая отвратительная и самая невозможная женщина, которую когда-либо рождала эта земля, – пробормотал он, и в его голосе слышалось нечто, подозрительно похожее на преданность. – Но так и быть. Я разрешаю тебе любить меня. Сегодня.

– Только сегодня? – Ифей лукаво прищурилась.

– Ну... может быть, и завтра, – он снова посмотрел на Гуцзы, который уже вовсю пытался дотянуться до цветущей ветки. – Но если ты еще раз назовешь меня «папой» в присутствии моих подчиненных, я... я заставлю тебя перемыть все туннели зубной щеткой!

– Конечно, папочка, – прошептала Ифей, прижимаясь к его плечу.

Ци Жун взвыл от напускного негодования, но не отстранился. Они стояли в заброшенном саду — демон, человеческая женщина и их маленькое чудо, — и лепестки сливы продолжали падать на них, словно благословение небес, которые они когда-то так яростно презирали.

В этот момент в пещерах Лазурного Фонаря закончилась эпоха одиночества. Началась эпоха семьи — странной, шумной, порой жестокой, но бесконечно живой. Ифей знала, что впереди их ждет еще немало ссор, разбитых кубков и опасных розыгрышей, но теперь она была уверена в одном: что бы ни случилось, эти изумрудные глаза всегда будут смотреть на неё с той самой нескрываемой, болезненной и неистовой любовью, которую может подарить только один демон во всей вселенной.

– Идем домой, – сказал Ци Жун, разворачиваясь в сторону входа в пещеру. – Гуцзы пора спать, а мне нужно придумать, как наказать того духа, который вчера забыл почистить мои сапоги.

– Я помогу вам, – Ифей взяла его под руку. – У меня как раз завалялся порошок, от которого чешутся пятки.

– О... – Ци Жун довольно оскалился. – Вот за это я тебя и держу при себе, Ифей. Ты — истинное сокровище моего логова.

И они скрылись в тени пещеры, весело переругиваясь и обсуждая планы на завтра, в то время как Гуцзы на руках отца уже видел свои первые сны, в которых папа был самым великим героем, а мама — самой доброй королевой в мире, пахнущем сливами и домом.