Секрет Голливуда
Стальное безмолвие и австралийский зной
2008 год в Сакраменто выдался удушливым. Политическая арена Калифорнии напоминала раскаленную сковороду, где репутация губернатора Шварценеггера поджаривалась под пристальными взглядами оппонентов и прессы. Но внутри правительственного особняка, в тени массивных дубовых панелей, царила иная атмосфера — густая, тяжелая и лишенная всякого официоза.
Эрик Бана, еще один выходец с далекого австралийского континента, стоял у окна губернаторского кабинета. Его короткая стрижка, сделанная специально для новой роли, подчеркивала резкие линии скул и жесткий взгляд темных глаз. Эрик не был похож на Хемсворта с его открытой мощью или на Батлера с его варварским напором. В Бане чувствовалась сдержанная, почти хирургическая энергия человека, который знает, куда нанести удар, чтобы жертва не успела даже вскрикнуть.
Арнольд сидел за своим массивным столом, окруженный бумагами и флагами. Его лицо в 2008-м казалось маской из застывшего воска — глубокие морщины, усталость, пропитавшая даже кости, и та самая внутренняя пустота, о которой шептались те немногие, кто был допущен к телу легенды.
– Ты долго молчишь, Эрик, – голос Арнольда был тихим, лишенным той громоподобной уверенности, что когда-то сотрясала залы «Мистер Олимпия». – Пришел обсудить квоты на съемки или просто хочешь посмотреть, как догорает старая гвардия?
Эрик медленно обернулся. Его руки были глубоко засунуты в карманы дорогих брюк, а плечи расслаблены, что лишь подчеркивало его скрытую силу.
– Я пришел посмотреть на человека, который научил нас всех быть мужчинами, – Бана сделал несколько шагов к столу, его шаги были бесшумными на дорогом ковре. – Но я вижу только тень. Вы слишком глубоко застегнули этот пиджак, Арнольд. Он вас душит.
Шварценеггер горько усмехнулся, откидываясь на спинку кресла.
– Этот пиджак — моя броня. Без него я просто старик с больным сердцем и телом, которое меня предало. Ты ведь знаешь, что говорят? Великий Арни теперь просто экспонат в музее собственной славы.
– Я знаю, что говорят об импотенции, – Эрик произнес это слово без тени смущения или жалости. – Но я также знаю, что мужская сила не всегда живет в штанах. Иногда она живет в способности признать свою нужду.
Бана обошел стол и положил руку на плечо губернатора. Арнольд вздрогнул. Пальцы Эрика были твердыми, теплыми и властными. Это не было дружеским жестом. Это было притязание.
– Встаньте, – негромко приказал Эрик.
Арнольд поднял на него взгляд, полный усталого недоумения.
– Эрик, ты не понимаешь...
– Встаньте, Арнольд, – повторил Бана, и в его голосе прорезались те самые стальные нотки, которые заставляли замолчать съемочные площадки.
Губернатор подчинился. Он медленно поднялся, возвышаясь над австралийцем, но Бана ни на дюйм не отступил. Он смотрел в глаза легенды, видя в них отражение собственного дерзкого плана. Эрик хотел не просто покорить Арнольда, как это делали другие. Он хотел заставить Арнольда служить своей молодости, признать, что старый король теперь лишь инструмент в руках нового.
– Расстегните мне ширинку, – сказал Эрик, глядя прямо в глаза Шварценеггеру.
В кабинете повисла звенящая тишина. Арнольд замер, его дыхание стало прерывистым. Секунды тянулись, как густая смола.
– Ты хочешь, чтобы я... – Арнольд запнулся, его голос сорвался.
– Я хочу, чтобы вы почувствовали вкус жизни, которую вы так отчаянно пытаетесь сохранить, – Эрик сделал шаг еще ближе, почти касаясь груди Арнольда. – Ваша плоть может быть мертва, но ваши руки и ваши губы всё еще помнят, что такое настоящая мощь. Работайте, Арнольд.
Руки губернатора, привыкшие сжимать тяжелое железо и подписывать указы, медленно опустились к поясу Баны. Пальцы Арнольда дрожали, когда он коснулся металлической пряжки ремня. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине кабинета.
Арнольд опустился на колени. Это было зрелище, способное перевернуть мир: идол миллионов, Терминатор, губернатор величайшего штата, склонившийся перед молодым актером. Его седеющая голова оказалась на уровне бедер Эрика.
– Делайте это, – приказал Бана, чувствуя, как его собственная плоть откликается на это абсолютное доминирование.
Когда Арнольд взял его член в руки, Эрик глубоко вздохнул. Ладони Шварценеггера были мозолистыми, грубыми, но на удивление осторожными. Это были руки человека, который знал цену физическому труду. Арнольд начал медленно, ритмично двигать кожей, его взгляд был прикован к тому, что он делал.
– Хорошо, – прошептал Эрик, запуская пальцы в короткие волосы на затылке Арнольда. – Теперь используйте рот. Покажите мне, как вы умеете принимать чужую силу, раз своя вас покинула.
Арнольд помедлил мгновение, глядя вверх на Бану. В его глазах была смесь унижения и странного, темного восторга. Он раскрыл губы и принял Эрика.
Звуки в кабинете изменились. Влажное чавканье, тяжелое дыхание Баны и глухие стоны, вырывавшиеся из горла Шварценеггера. Эрик чувствовал, как язык Арнольда, опытный и старательный, ласкает его. Это не было актом любви, это был акт передачи энергии. Бана вбивал свою молодость в горло легенды, а Арнольд впитывал её, словно надеясь, что через этот контакт к нему вернется хотя бы частица былого огня.
– Продолжайте руками, – приказал Эрик, когда почувствовал, что близок к пределу. – Я хочу чувствовать ваши пальцы. Дрочите меня так, словно от этого зависит ваша карьера.
Арнольд удвоил усилия. Его правая рука сжимала ствол Эрика с такой силой, что вены на предплечье губернатора вздулись, как канаты. Он двигался быстро, технично, используя весь свой многолетний опыт контроля над телом. Эрик запрокинул голову, его короткие волосы взмокли от пота.
– Да... вот так, Арни... – прохрипел Бана, его таз непроизвольно начал двигаться навстречу руке губернатора. – Ты — отличный инструмент. Самый дорогой инструмент в Голливуде.
Для Арнольда это было мучительное и одновременно освобождающее переживание. Его собственный член оставался вялым, бесполезным куском плоти, но через стимуляцию Эрика он чувствовал призрачное эхо собственного возбуждения. Он видел, как Бана теряет контроль, как его лицо искажается от наслаждения, и это давало Арнольду чувство власти, которого не могли дать никакие политические победы. Он контролировал оргазм этого молодого хищника. Он был тем, кто довел его до края.
– Сейчас... – выдохнул Эрик, его пальцы до боли впились в плечи Арнольда.
Резкий толчок, и Бана излился, наполняя рот и руки губернатора горячим, густым семенем. Арнольд не отстранился. Он принял всё до последней капли, закрыв глаза и позволяя этому моменту полного подчинения завершиться.
Когда всё закончилось, в кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием. Эрик медленно привел себя в порядок, застегивая брюки. Его лицо снова стало спокойным, почти холодным, но в глазах светилось торжество.
Арнольд медленно поднялся с колен. Он вытер рот тыльной стороной ладони, не сводя взгляда с Баны. Его ноги слегка подкашивались, но в осанке появилось что-то новое — не былая мощь, но странная, тихая уверенность человека, который прошел через ад и вернулся обратно.
– Ты получил, что хотел, австралиец? – хрипло спросил Арнольд.
Эрик подошел к нему и поправил сбившийся узел губернаторского галстука.
– Я получил подтверждение того, что легенды не умирают, они просто меняют форму, – Бана улыбнулся, и в этой улыбке была искра истинного уважения. – Вы всё еще лучший в своем деле, Арнольд. Даже если ваше дело теперь — служить таким, как я.
Шварценеггер тяжело опустился в свое кресло. Он посмотрел на свои руки — те самые руки, которые только что дрочили молодого актера, — и на его губах появилась слабая, едва заметная тень настоящей улыбки.
– Уходи, Эрик, – тихо сказал он. – У меня через десять минут совещание по бюджету.
– Конечно, господин губернатор, – Бана направился к выходу. У самой двери он остановился. – И Арнольд... спасибо за работу. Это было... профессионально.
Дверь закрылась. Арнольд остался один в своем огромном кабинете. Он посмотрел на флаг Калифорнии, потом на свои ладони. 2008 год продолжался. Мир катился к кризису, политика требовала жертв, а его тело всё так же напоминало о возрасте. Но где-то глубоко внутри, там, где раньше была лишь холодная пустота, теперь тлел маленький уголек.
Он почувствовал вкус семени Эрика на губах и вкус собственной власти над моментом. Он был импотентом, он был стариком, он был пассивным инструментом в руках молодого поколения. Но он всё еще был Арнольдом Шварценеггером. И если для того, чтобы чувствовать себя живым, ему нужно было стоять на коленях — он будет стоять на них с достоинством титана.
Арнольд открыл папку с документами и взял ручку. Его рука больше не дрожала. 2008 год обещал быть долгим, но теперь у него были силы, чтобы дожить его до конца.