Секретарь
Сквозь призму желания
Целая неделя ушла у меня на то, чтобы перевернуть собственную реальность с ног на голову.
Тот тихий вечер, когда мы с Алексом впервые остались в моем кабинете без рабочих рамок, пили жасминовый чай и делили простую горячую лапшу прямо из картонных коробок, стал переломным. Впервые за годы я не чувствовал удушливого груза короны Монарха. С ним было легко дышать. Алекс не бросал на меня благоговейных взглядов, не пытался понравиться, не строил глазки для невидимых телекамер. Он просто был собой — живым, ироничным, теплым.
А потом наступили будни, и я начал наблюдать. Смотреть на все, что меня окружало, совершенно другими глазами.
Встреча с Ча Хэ-ин, произошедшая спустя три дня после того памятного вечера, стала последней каплей. Она ворвалась в мой офис, надушенная приторным парфюмом, в безупречном дизайнерском костюме, и с порога устроила скандал за сорванный ужин в ресторане.
– Джин-ву, ты хоть понимаешь, сколько спонсоров от нас отвернулось из-за твоей выходки?! – раздраженно бросила она, поправляя идеально уложенные светлые локоны. – Мой пиар-менеджер был в бешенстве! Мы должны были анонсировать дату помолвки перед журналистами ведущих изданий!
Я сидел в кресле, подперев подбородок рукой, и смотрел на нее. Смотрел так, будто видел впервые.
Ее руки. Когда-то на этих ладонях были мозоли от рукояти меча — следы настоящего, свирепого бойца S-ранга, которой я когда-то искренне восхищался. Сейчас пальцы украшал свежий французский маникюр, а кожа стала гладкой, изнеженной кремами. Меч за ее спиной давно превратился в стильный аксессуар для фотосессий. Она говорила о миллионных контрактах, о показах мод, о том, что на следующей неделе у нее съемка для обложки «Vogue Korea»... И ни слова о вратах. Ни слова о рейдах. Ни единого вопроса о том, почему у меня в тот вечер были темные круги под глазами и пульсировал висок от магического истощения.
Слова Алекса эхом звенели в моей голове: «Она бревно. Ледяная кукла, помешанная на статусе».
И это было чистой, кристальной правдой. В тот момент, когда Хэ-ин подошла ближе и попыталась коснуться моей щеки пальцами с безупречно накрашенными ногтями, внутри меня все сжалось в глухой, ледяной ком. Мне стало противно. Я вспомнил нашу единственную попытку близости за последние месяцы — сухое, выверенное, пустое действо, в котором не было ни капли страсти. Она боялась помять простыни, боялась, что на ее теле останутся синяки от моих рук, и всем своим видом показывала, что делает мне снисходительное одолжение.
Тогда Алекс на террасе усмехнулся, бросив Джин-хо: «У меня бы на нее не встал».
Горькая усмешка тронула мои губы. У меня на нее тоже больше не вставал. Ни тело, ни душа не откликались на эту красивую, но абсолютно пустую восковую фигуру. Когда я сухо оборвал ее претензии и попросил покинуть гильдию, сославшись на занятость, в ее взгляде мелькнула не боль, не обида отвергнутой женщины — там был лишь холодный гнев человека, чей идеальный медийный план дал сбой.
Она рожать не собирается. Сделает аборт, если залетит, лишь бы не испортить тело. Ей нужен статус жены величайшего охотника планеты.
«С меня хватит», – решил я тогда. Точка в этих отношениях была поставлена в моем сердце раз и навсегда. Оставалось лишь уладить юридические и формальные вопросы разрыва.
Но куда сильнее меня занимал другой человек.
Я поймал себя на мысли, что за два года совместной работы толком ничего не знал об Алексе Окумуре. Как так вышло? Я знал повадки древних драконов, слабые места владык пустоты, расстановку сил в Ассоциации охотников... но не знал человека, который каждый божий день находился по правую руку от меня, оберегая мой покой.
В тот же вечер я затребовал из архива кадров личное дело своего секретаря.
Александр Окумура. Двадцать пять лет.
Отец — японец, архитектор. Мать — русская, профессиональная пианистка. Необычная, редкая смесь кровей. Теперь мне стала понятна эта магнетическая, убийственная красота: благородные, резкие европейские черты лица, высокий рост, широкие плечи — и одновременно тонкая восточная грация, шелковистая текстура смоляных волос и фарфоровая, будто светящаяся изнутри кожа.
В графе «ближайшие родственники» стояли прочерки. Круглый сирота. Родители погибли девять лет назад во время первого прорыва врат в Киото. Мальчик выжил чудом, пробиваясь через жизнь сам, зубами и когтями вырывая свое право на достойное будущее. Никаких жалоб, никаких попыток выбить пособия. Он окончил международный университет в Сеуле с отличием, владел четырьмя языками и в совершенстве знал антикризисный менеджмент.
Дальше я стал собирать крупицы сам. Наблюдал. Спрашивал Джин-хо между делом.
Оказалось, мой безупречный, язвительный и собранный секретарь до безумия любил сладкое. В ящике его рабочего стола всегда пряталась плитка горького шоколада с апельсином или мятные леденцы. Он обожал фрукты, особенно спелые, сочные персики — летом от него едва уловимо пахло сладким персиковым сиропом и дорогим табаком. Он терпеть не мог острую корейскую еду — его желудок ее просто не принимал, и совершенно не выносил рыбу в любом виде, предпочитая сытные, основательные мясные блюда, запеченное мясо и свежие салаты.
А еще у него дома жил огромный серый беспородный кот по кличке Дым, подобранный Алексом на подземной парковке гильдии в прошлую зиму.
Каждая новая деталь о нем ложилась мне на душу так правильно и естественно, словно недостающий фрагмент сложнейшей мозаики.
Но самым пугающим — и в то же время будоражащим — стало то, как резко изменилось мое собственное восприятие.
Я стал заглядываться на него. Без стыда, без возможности отвести глаза.
Это началось как эстетический интерес, но всего за пару дней переросло в тяжелое, липкое, плотское желание. Теневой монарх во мне, привыкший брать свое силой и волей, вдруг наткнулся на чисто человеческую, животную похоть.
Каждый раз, когда Алекс входил в мой кабинет, воздух словно наливался статическим электричеством. Я ловил себя на том, что больше не слушаю, какие отчеты он зачитывает. Мой взгляд скользил по его телу.
Алекс был сложен великолепно. Высокий, под метр восемьдесят пять, тренированный, без грамма лишнего жира. Его темно-серые классические брюки сидели так идеально, плотно обтягивая крепкие, аппетитные бедра и подтянутые ягодицы, что у меня пересыхало в горле. Стоило ему наклониться над столом, чтобы положить очередную папку, ткань натягивалась, очерчивая волнующие изгибы, и во мне поднималась дикая, собственническая волна жара.
Мне хотелось подойти со спины. Вжать его в эту полированную дубовую столешницу, положить широкие ладони на его бедра, сминая дорогую ткань брюк, и почувствовать, насколько он податлив и горяч.
А его губы...
Я буквально сходил с ума по его губам. У Алекса была привычка: когда он сосредоточенно читал сложный документ, он слегка прикусывал нижнюю губу, а потом облизывал ее кончиком языка. Эти губы были пухлыми, манящими, влажно блестящими. Не тронутыми искусственным блеском, как у Хэ-ин, а настоящими, чувственными.
«Черт побери...» – глухо рычал я про себя, впиваясь пальцами в подлокотники кресла, пока магия тьмы у моих ног едва слышно шипела, откликаясь на первобытный зов хозяина.
Я хотел настоящего секса. Не холодной, выверенной гимнастики с женщиной, которой от меня нужна лишь фамилия для прессы. Я хотел страсти. Жадной, громкой, на грани боли и безумия. Я хотел слышать, как этот гордый, язвительный красавец теряет самообладание подо мной. Хотел зарыться пальцами в его взъерошенные черные волосы, сжимать сильные плечи, слизывать пот с его фарфоровой шеи и выбивать из него стоны, которые потонут в тишине закрытого кабинета.
Впервые в жизни я возжелал мужчину. Впервые я так отчаянно, до дрожи в костях, захотел своего секретаря.
Стук в дверь раздался ближе к вечеру, когда солнце уже начало клониться к горизонту, заливая комнату кроваво-золотым светом.
– Войди, – хрипло отозвался я, стараясь придать голосу привычное спокойствие.
Дверь мягко щелкнула. Алекс переступил порог. На нем была белая рубашка с расстегнутым воротом — видимо, к концу дня он позволил себе легкую вольность, сняв галстук. Тонкая фарфоровая шея была открыта, ключицы маняще проглядывали в распахнутом вырезе. Серебряные кольца в ушах тихо поблескивали. В руках он держал хрустальную вазочку и небольшую деревянную тарелку.
– Господин Сон, вы снова пропустили полдник, – с порога начал он с привычной мягкой укоризной, подходя к столу. – Нельзя питаться одной маной и кофе. Я принес вам...
Он замолчал, поставив тарелку на край стола. На ней лежали аккуратно нарезанные дольки спелого, сочащегося золотистым нектаром персика и несколько кусочков нежного бисквита.
Запах свежего персика мгновенно заполнил пространство между нами. Сладкий, дразнящий, терпкий.
– Персики? – медленно переспросил я, поднимая на него тяжелый взгляд грозовых глаз.
– Самые сладкие в этом сезоне, из префектуры Яманаси, – невозмутимо отозвался Алекс, но я заметил, как его зрачки чуть дрогнули под моим немигающим взором. – Решил, что вам стоит сделать перерыв.
– А сам ты их любишь? – прямо спросил я, не сводя с него глаз.
Алекс слегка замер. Его брови изогнулись в легком удивлении.
– Люблю, – честно признался он, пожав широкими плечами. – Это слабость, о которой мало кто знает.
– Я знаю, – тихо уронил я.
Повисла густая, звенящая пауза.
Я медленно поднялся со своего места. Во мне проснулся хищник — тот самый, что вел легионы мертвых сквозь миры. Мой рост в метр девяносто два позволял мне возвышаться над ним, но Алекс не отступил. Он остался стоять на месте, лишь небесно-голубые глаза расширились, отражая мой приближающийся темный силуэт.
Я обошел стол, сокращая дистанцию до минимума. Ощущение его присутствия пьянило: тепло человеческого тела, слабый шлейф табака, персика и чего-то неуловимо пряного, принадлежащего только ему.
– Александр, – негромко позвал я. Его полное имя прозвучало низко, с вибрирующей нотой скрытой власти.
Секретарь едва заметно вздрогнул. Его фарфоровая кожа на скулах моментально подернулась легким, едва заметным румянцем.
– Да, босс? – его голос прозвучал тише обычного, растеряв свою язвительную броню.
– Я разорвал помолвку с Ча Хэ-ин.
Слова упали между нами с тяжестью рухнувшей скалы.
Алекс опешил. Его губы приоткрылись, обнажая кончики ровных белых зубов, а дыхание перехватило. В небесно-голубых глазах пронеслось целое цунами эмоций: шок, неверие, секундный испуг и... вспыхнувшая где-то на самом дне отчаянная, безумная надежда.
– Вы... что? – выдохнул он. – Но почему? Ассоциация... пресса... она же устроит грандиозный скандал!
– Плевать мне на Ассоциацию, – сделал я еще полшага вперед. Теперь нас разделяло от силы двадцать сантиметров. – И на нее плевать. Ты был абсолютно прав, Алекс. В каждом своем слове, сказанном на пожарной террасе.
Он побледнел. Вся краска мгновенно отлила от его лица.
– Вы... слышали?
– Слышал, – подтвердил я, не давая ему уйти в спасительную ложь. – Каждое слово. И про ледяную куклу. И про ее планы на аборты. И про то, что она ничего обо мне не знает.
Алекс сглотнул. Кадык на его горле дернулся, привлекая мое внимание. Он попытался сделать шаг назад, чисто инстинктивно, но тени за его спиной сгустились, незаметно перекрывая пути к отступлению. Теневой монарх не выпускал добычу из капкана.
– Простите, господин Сон, – глухо, почти шепотом произнес Алекс, опуская взгляд на мою грудь. – Я повел себя непрофессионально. Я перегнул палку. Если вы хотите, чтобы я написал заявление об уходе... я сделаю это сегодня же.
– Заявление? – Я тихо, низко усмехнулся. В этом звуке было столько неприкрытого, темного собственничества, что у него по коже побежали видимые мурашки. – Зачем мне отпускать единственного человека в этом проклятом здании, который видит во мне меня, а не статус? Человека, который готовит для меня обеды, помнит о моих вкусах и заботится обо мне так, словно я сделан из стекла?
Я протянул руку и медленно, не оставляя ему шанса увернуться, коснулся его лица.
Мои пальцы легли на его гладкую, прохладную скулу, скользнули к виску с коротко выбритыми волосами, задев кончиками пальцев серебряное кольцо в мочке уха. Алекс мелко вздрогнул от этого прикосновения, его ресницы затрепетали, но он не отстранился. Напротив, в его голубых глазах зажглось такое неприкрытое, голодное пламя, что у меня окончательно сорвало тормоза.
– И главное, Алекс... – мой большой палец медленно, с нажимом провел по его нижней губе, чувствуя ее влажную, невероятную мягкость. – Зачем мне отпускать мужчину, который признался, что я в его вкусе?
Зрачки Алекса расширились на весь глаз, затопив лазурную радужку темнотой. Его дыхание стало частым, горячим, обжигающим мою ладонь.
– Босс... – сдавленно простонал он, и в этом звуке смешались мольба и безумное желание. – Вы понимаете, что делаете? С кем вы играете?
– Я не играю, – жестко ответил я.
Моя вторая рука опустилась на его талию, властно притягивая его ближе, пока наши тела не соприкоснулись. Я почувствовал, как напряглись мышцы его живота, как сильно и часто бьется его сердце под тонкой тканью рубашки. Сквозь брюки я ощутил твердую, бесстыдную волну его собственного возбуждения, мгновенно отозвавшуюся жаром в моем паху.
Он хотел меня. Так же сильно, так же яростно, как и я его.
– Мне надоел холод, Алекс, – прошептал я ему прямо в губы, вдыхая его сладкий, персиковый запах. – Мне надоела фальшь. Я хочу тебя. Здесь. Сейчас. И навсегда.
– Джин-ву... – сорвалось с его пухлых, податливых губ уже не рабочее «босс», а мое настоящее имя.
Я больше не стал ждать. Моя ладонь зарылась в его густые, смоляные волосы на затылке, сжимая их в кулак, и я накрыл его рот поцелуем — жадным, глубоким, полным той разрушительной, первобытной страсти, которую мы оба слишком долго сдерживали внутри.