← Назад к обзору

секс

Грехопадение в золотой клетке

Маша стояла посреди спальни, глядя на скомканную записку Максима. Его собственнические замашки переходили все границы, но именно это и разжигало в ней ответный пожар. Он хотел покорности? Он хотел, чтобы она сидела дома и ждала его, как верная собака? Хорошо, она будет ждать. Но так, что у него искры из глаз посыплются в ту же секунду, как он переступит порог.

– Заколотишь окна досками? – прошептала она, глядя в объектив скрытой камеры, о которой они оба знали, но предпочитали молчать. – Ну попробуй, Макс.

Она подошла к шкафу и выудила из самого дальнего угла вещь, которую купила втайне от него. Это было даже не платье, а скорее провокация, сшитая из тончайшего черного шелка. Оно держалось на двух ниточках-бретельках и едва прикрывало ягодицы. Ткань была настолько невесомой, что Маша чувствовала каждое движение воздуха на своей коже. Под платьем не было абсолютно ничего — ни лифчика, ни тех самых красных стрингов, которые так взбесили его вчера. Только она, её тело и этот лоскут шелка.

Весь день Маша изнывала от безделья и предвкушения. Она знала, что Максим наблюдает за ней через приложение. Она специально ходила по квартире медленно, то и дело наклоняясь за воображаемыми вещами, позволяя подолу платья задираться до критической отметки. Она видела, как он заходил в сеть каждые пятнадцать минут. Она чувствовала его ярость и желание даже через экран монитора.

К шести вечера напряжение в квартире можно было резать ножом. Маша накрасила губы темной помадой и распустила волосы, которые тяжелыми волнами упали на голые плечи. Она села на диван прямо напротив входной двери, закинув ногу на ногу так, чтобы шелк платья натянулся, обрисовывая каждое движение.

Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Дверь не просто открылась — она влетела внутрь, ударившись о стопор. Максим вошел в квартиру, не снимая кожаной куртки. Его лицо было бледным от сдерживаемого гнева, а глаза горели темным, первобытным огнем. Он даже не стал закрывать дверь на ключ сразу — он просто стоял и смотрел на неё, тяжело и шумно дыша.

– Ты совсем страх потеряла? – его голос был низким, вибрирующим от ярости.

Маша не шелохнулась. Она медленно обвела взглядом его мощную фигуру, задержавшись на сжатых кулаках.

– Ты просил меня сидеть дома, Макс. Я дома. Тебе снова что-то не нравится?

Максим швырнул ключи на тумбу и в три шага преодолел расстояние до дивана. Он схватил её за плечи и рывком поднял на ноги.

– На тебе ничего нет, – это был не вопрос, а констатация факта. Его ладонь скользнула по её бедру, сминая тонкий шелк. – Ты целый день ходила так перед камерой, зная, что я смотрю. Зная, что я на встрече с людьми, от которых зависит моя жизнь, а я не могу думать ни о чем, кроме того, как сорвать с тебя эту тряпку.

– Тебе ведь понравилось, – Маша смело посмотрела ему в глаза, прижимаясь всем телом к его жесткой куртке. – Признайся, ты только об этом и думал весь день.

– Я думал о том, как запру тебя в подвале, чтобы никто и никогда не видел тебя такой, – Максим резко развернул её спиной к себе и прижал к стене. – Ты хочешь внимания, Маша? Ты его получишь. Но только от меня. И так, что ты завтра не сможешь встать с этой кровати.

Он не стал церемониться. Его движения были жесткими, пропитанными той самой вспыльчивостью, которую она в нем так любила и одновременно боялась. Максим сорвал одну бретельку платья, обнажая её грудь, и его большая, мозолистая ладонь тут же накрыла её, сжимая с властной силой.

– Макс, – выдохнула она, запрокидывая голову ему на плечо.

– Молчи, – оборвал он её, кусая за мочку уха, прямо рядом с серёжкой. – Ты хотела довести меня? Поздравляю, у тебя получилось.

Он развернул её обратно к себе и, подхватив под бедра, буквально впечатал в стену. Маша инстинктивно обхватила его ногами за пояс, чувствуя, как пряжка его ремня холодит кожу. Максим не тратил время на нежности. Его поцелуи были больше похожи на клеймение — он кусал её губы, оставляя привкус металла, и жадно вдыхал запах её духов, смешанный с ароматом возбуждения.

– Ты моя, – рычал он ей в губы, его пальцы грубо лапали её ягодицы, сминая шелк платья. – Моя маленькая, испорченная дрянь. Ты думаешь, это игра? Думаешь, я буду вечно терпеть твои выходки?

– Я знаю, что ты не сможешь без них, – Маша впилась ногтями в его плечи, чувствуя под пальцами рельефные мышцы. – Тебе скучно с тихими девочками. Тебе нужна я.

Максим глухо рассмеялся, и этот звук был полон первобытной страсти. Он сорвал платье окончательно, и оно бесформенной кучкой упало на пол. Теперь между ними не было ничего, кроме его одежды и её обнаженной кожи.

– Я выбью из тебя эту дерзость, – прошептал он, опуская её на диван и нависая сверху всей своей огромной массой.

Он начал лапать её тело так, словно хотел оставить на нем свои отпечатки навсегда. Его руки, покрытые татуировками, казались еще темнее на фоне её светлой кожи. Он не спрашивал разрешения, он просто брал то, что считал своим по праву. Его движения были лишены мягкости — это был жесткий, собственнический акт обладания.

Маша выгибалась под ним, ловя каждый его вдох. Ей нравилась эта грубость, нравилось чувствовать его превосходство. В этом был весь Максим: вспыльчивый, жестокий, любящий до безумия и не признающий никаких рамок.

– Посмотри на меня, – скомандовал он, хватая её за подбородок и заставляя встретиться с ним взглядом. – Кто ты?

– Твоя... – выдохнула она, едва узнавая собственный голос.

– Чья? Скажи имя.

– Я твоя, Максим. Только твоя.

Он удовлетворенно хмыкнул и перешел к делу с еще большей яростью. Это было жестко, быстро и абсолютно одурманивающе. Максим брал её так, словно пытался через это физическое действие подчинить её волю, заставить её забыть о подругах, о коротких юбках и о желании провоцировать кого-то, кроме него.

Когда всё закончилось, в комнате воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Максим не спешил вставать. Он лежал на ней, придавливая её к дивану, и его сердце колотилось о её ребра, как пойманная птица.

– Если я еще раз увижу на тебе это платье... – начал он, приподнимаясь на локтях.

– То что? – Маша лениво улыбнулась, проводя пальцем по татуировке на его груди.

– То я выкину тебя на балкон в чем мать родила, чтобы ты поняла, каково это — когда на тебя смотрят все подряд, – он серьезно посмотрел на неё, но в глубине его карих глаз уже не было той убийственной ярости. Только усталость и бесконечная привязанность.

Он встал, легко поднял её на руки и понес в спальню. Уложив её на кровать, он сам лег рядом, притягивая её к своему боку и усаживая к