Семья
Шепот свинца и бархат тени
– Еще раз. Если ты снова перепутаешь синус с косинусом, Вару, я заставлю тебя вычерчивать тригонометрический круг на асфальте перед домом. Мелом. Весь день. Под дождем.
Я сидел в своем кресле, скрестив руки на груди. Мой голос звучал привычно жестко, как удар молота по наковальне, но внутри... внутри что-то предательски ныло. Я смотрел на затылок своего валета, на эти непослушные зеленые кудри, которые сейчас казались мне до странности мягкими.
Вару сидел за столом, ссутулившись. Его плечи мелко подрагивали — то ли от усталости, то ли от едва сдерживаемого бешенства. Он уже три часа мучился над контрольной работой, которую я составил для него лично. Никаких поблажек. Никаких шуток. Только сухая математика и мой ледяной взгляд в спину.
– Да пошел ты, Рогатый! – Вару резко обернулся, его зеленые очки хищно блеснули в свете настольной лампы. – У меня уже мозги плавятся! Тебе что, мало того, что я сегодня вымыл весь коридор после того, как «случайно» разлил там масло? Ты хочешь, чтобы я стал гребаным академиком?!
Я медленно встал и подошел к нему. Моя тень накрыла его стол, лишая последнего пространства для маневра. Я чувствовал запах его шампуня — дешевого, яблочного, который он воровал у Феликса. Этот запах почему-то кружил мне голову, вызывая тошнотворную, пугающую нежность, которую я ненавидел больше всего на свете.
– Ты станешь тем, кем я прикажу тебе стать, – я положил руку на спинку его стула, опасно близко к его плечу. – Дисциплина — это не только чистые полы. Это порядок в голове. Пиши.
– Не буду! – Вару швырнул ручку в стену. Она отскочила и упала за шкаф. – Делай что хочешь! Пори меня, ставь в угол, лишай еды! Мне плевать! Я не сдвинусь с места!
Я замер. В любой другой ситуации я бы уже сорвал ремень с пояса. Но сейчас... сейчас мне хотелось не ударить его, а схватить за эти костлявые плечи и прижать к себе так сильно, чтобы он перестал брыкаться. Эта мысль обожгла меня, как раскаленное железо. Я — Пиковый Король. Я не могу чувствовать это к своему валету. Это слабость. Это крах всей моей империи.
– Встань, – процедил я сквозь зубы.
Вару вызывающе вскинул подбородок и поднялся. Он был ниже меня, и ему приходилось задирать голову, чтобы смотреть мне в глаза.
– Ну? Давай, начинай свое шоу. Где твой любимый ремень? Или сегодня будет что-то новенькое? Может, заставишь меня стоять на коленях на горохе? Ты же у нас мастер креативных пыток.
Я молча взял его за локоть. Мои пальцы ощутили жар его кожи. Он был живым, ершистым, невыносимым... и моим. Только моим.
– Идем, – я потащил его не к углу, а к окну.
– Эй! Ты куда меня тащишь?! – Вару упирался, но я был в разы сильнее.
Я распахнул створку окна. В комнату ворвался прохладный ночной воздух, пахнущий сырой землей и хвоей.
– Смотри туда, – я указал на темный силуэт гаража. – Видишь?
– И что? Твой ржавый байк? Очень интересно, Пик. Прямо захватывает дух.
– Там лежит твой скейт. Тот самый, который я отобрал у тебя месяц назад за то, что ты сбил Зонтика на лестнице.
Вару замер. Его дыхание участилось.
– И? Ты решил его сжечь у меня на глазах?
– Нет, – я заставил себя говорить ровно, хотя сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. – Если ты решишь эти три задачи без ошибок за следующие двадцать минут... я верну его тебе. И разрешу кататься целый час завтра после школы. Без присмотра.
Валет застыл, не веря своим ушам. Он медленно повернул голову ко мне, и в отражении его очков я увидел свое собственное лицо — суровое, непоколебимое, но с какой-то новой, едва уловимой тенью в глазах.
– Ты... ты сейчас серьезно? Без подвоха?
– Мое слово — закон, Вару. Ты это знаешь.
Он сорвался с места, бросился к шкафу, выудил оттуда запасную ручку и буквально упал на стул. Скрип пера по бумаге стал единственным звуком в комнате. Я стоял у окна, глядя на звезды, и пытался понять, когда я стал таким мягкотелым. Нежность к нему была как яд — она проникала под кожу, отравляя мою строгость, превращая мой гнев в какое-то странное, тягучее томление.
Через пятнадцать минут он с торжествующим воплем вскочил, размахивая тетрадью.
– Готово! На, подавись своими иксами и игреками! Проверяй!
Я взял тетрадь. Почерк был отвратительным, буквы прыгали, как пьяные кузнечики, но... всё было верно. Каждая формула, каждое вычисление. Он мог, когда хотел. Он был чертовски умен, этот маленький пакостник.
– Правильно, – я закрыл тетрадь и положил её на край стола. – Завтра заберешь скейт. А теперь — спать.
– Ха! Видал, Рогатый?! Я — гений! Великий Вару снова на коне! – он начал прыгать по комнате, изображая игру на воображаемой гитаре. – А ты думал, я тупой? Хрен тебе!
– Вару, угомонись, – я попытался поймать его за плечо, чтобы успокоить, но он увернулся и, споткнувшись о край ковра, полетел прямо на меня.
Я едва успел подхватить его. Он врезался в мою грудь, и на мгновение мы замерли. Его руки инстинктивно вцепились в мои предплечья. Я чувствовал его быстрое сердцебиение, его тепло, его хрупкость. В этот момент мне захотелось сорвать с него эти чертовы очки и посмотреть в его настоящие глаза. Просто увидеть его без этой маски вечного шута.
– Пик?.. – его голос прозвучал непривычно тихо, почти испуганно.
Я быстро отстранил его от себя, стараясь, чтобы мои руки не дрожали.
– Иди в кровать. Живо. Пока я не передумал насчет скейта.
Вару фыркнул, возвращая себе привычную наглость, но я заметил, как он быстро отвел взгляд.
– Ладно-ладно, не кипятись. Спокойной ночи, злой дядя Король.
Он нырнул под одеяло, даже не раздеваясь, и затих. Я выключил свет и сел на свою кровать. Темнота не принесла облегчения. Я слышал его мерное дыхание и понимал, что проигрываю эту войну. Войну с самим собой.
Утром дом клонов превратился в обычный хаос. Феликс носился по кухне, пытаясь накормить всех «счастливыми» оладьями в форме сердечек. Зонтик испуганно жался к Куромаку, который монотонно зачитывал план покупок на неделю.
– Пик! – Феликс подлетел ко мне, сияя, как начищенный таз. – Ты представляешь, Вару сегодня утром не подсыпал мне соль в сахарницу! Это же чудо! Твои уроки дисциплины действительно работают! Добро побеждает!
– Это не добро побеждает, Феликс, – я налил себе кофе, стараясь не смотреть на Вару, который с аппетитом уплетал оладьи в углу. – Это страх перед последствиями.
– Ну зачем ты так? – Ромео, возникший из ниоткуда, элегантно поправил прическу. – Возможно, в его душе наконец-то проснулась тяга к прекрасному. Любовь и строгость — это два крыла, на которых летит душа...
– Еще одна цитата, Ромео, и ты будешь лететь на одном крыле прямиком в сад полоть сорняки, – оборвал я его.
Вару поднял голову и подмигнул мне. Я едва не поперхнулся кофе. Этот мелкий гад явно что-то задумал.
После завтрака, когда клоны разошлись по своим делам, я подозвал Вару к себе.
– Идем в гараж.
– О-о-о, неужели время подарков? – он потер руки. – Я уж думал, ты решишь заставить меня сначала выучить таблицу Менделеева наизусть.
В гараже было прохладно. Я достал из-за верстака его скейт — старый, поцарапанный, с наклейками в виде черепов. Вару буквально вырвал его у меня из рук.
– Моя прелесть! Соскучился по папочке? – он прижал доску к себе, как величайшее сокровище.
Я смотрел на него и чувствовал, как уголки моих губ непроизвольно дергаются вверх. Я быстро подавил эту улыбку.
– Помни условия. Один час. Если я узнаю, что ты был на проезжей части или снова пугал Зонтика — скейт отправится в шредер. Навсегда.
– Да понял я, понял, Рогатый! – Вару уже стоял на доске, пробуя покрытие пола. – Ты сегодня подозрительно добрый. Что, гитара расстроилась или Ромео тебя покусал?
– Иди уже, – я развернул его к выходу.
Весь день я не находил себе места. Я пытался читать, пытаться играть, но мысли постоянно возвращались к нему. Я ловил себя на том, что прислушиваюсь к звукам с улицы — не упал ли он? Не ввязался ли в драку?
К вечеру, когда он вернулся — потный, с разбитым коленом, но абсолютно счастливый — я почувствовал облегчение, которое испугало меня своей силой.
– Так, – я преградил ему путь в коридоре. – Что с коленом?
– Ерунда, – он попытался пройти мимо. – Просто асфальт оказался тверже, чем я думал.
– Сядь на стул.
Я достал аптечку. Вару притих, наблюдая, как я опускаюсь перед ним на одно колено. Мои пальцы, привыкшие к тяжелому грифу гитары и рукояти байка, сейчас осторожно промывали его рану перекисью.
– Шипит, зараза! – он поморщился, вцепившись в сиденье стула.
– Терпи. Ты же «великий», – я старался звучать иронично, но мои движения были чересчур бережными.
Я заклеил рану пластырем и на мгновение задержал руку на его колене. Кожа была горячей. Я поднял взгляд. Вару смотрел на меня сверху вниз, и на этот раз его очки сползли на кончик носа. Я впервые увидел его глаза — ярко-зеленые, с золотистыми крапинками, полные какого-то недетского, глубокого любопытства.
– Пик... – прошептал он. – Ты чего?
Я резко отдернул руку и встал.
– Ничего. Просто не хочу, чтобы ты хромал на тренировке завтра утром. Подъем в шесть. Не опаздывай.
Я быстро ушел в свою комнату, захлопнув дверь. Мое сердце колотилось так, будто я только что пробежал марафон. Это безумие. Это абсолютное, неконтролируемое безумие.
Вечером мы снова сидели за уроками. На этот раз была история. Вару читал параграф о великих империях прошлого, а я делал вид, что проверяю его контурные карты. На самом деле я просто наблюдал за тем, как он грызет колпачок ручки.
– Слушай, Пик, – вдруг сказал он, не отрываясь от учебника. – А почему ты всегда такой... такой?
– Какой «такой»? – я поднял бровь.
– Ну... злой. Строгий. Как будто ты носишь на плечах не куртку, а бетонную плиту. Тебе самому-то не надоело?
– Порядок требует жертв, Вару. Если я расслаблюсь — всё рухнет. Ты первый начнешь жечь мебель, если я перестану тебя контролировать.
– А может, и не начну, – он вдруг закрыл книгу и посмотрел на меня в упор. – Может, я просто хочу, чтобы ты со мной... ну, не знаю... просто поговорил? Не как начальник с подчиненным. А как... как клон с клоном?
Я почувствовал, как внутри меня что-то надломилось. Эта его неожиданная серьезность была опаснее любой пакости.
– Мы клоны Фёдора, Вару. У нас есть функции. Моя — быть лидером. Твоя —...
– ...быть козлом отпущения? – он горько усмехнулся. – Классная функция. Прямо мечта всей жизни.
Он встал и подошел к окну.
– Знаешь, когда ты меня наказываешь... мне иногда кажется, что это единственный раз, когда ты меня вообще замечаешь. Когда ты на меня кричишь, когда ты злишься... я чувствую, что я существую. Для тебя.
Я замер. Слова Вару ударили меня под дых сильнее, чем любой физический удар. Так вот оно что. Весь его хаос, все его издевательства над Зонтиком, вся эта зеленая краска — всё это был крик о помощи. Попытка привлечь мое внимание. А я... я отвечал на это только ремнем и углами.
Я подошел к нему со спины. На этот раз я не стал хватать его за шиворот. Я просто положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, но не отстранился.
– Ты существуешь для меня не только тогда, когда пакостишь, Вару, – мой голос звучал глухо, незнакомо даже для меня самого.
– Да ну? – он не оборачивался. – А когда еще? Когда я решаю твои дебильные задачки?
– Всегда.
Я развернул его к себе. В полумраке комнаты его очки казались двумя черными дырами. Я медленно протянул руку и снял их. Он зажмурился от неожиданности, а когда открыл глаза, в них был такой коктейль из страха, надежды и вызова, что у меня перехватило дыхание.
– Ты... ты что делаешь? – прошептал он.
– Учу тебя дисциплине, – я коснулся его щеки кончиками пальцев. – Дисциплине чувств.
Я склонился к нему, чувствуя, как мир вокруг перестает существовать. Остался только этот невыносимый валет, запах яблочного шампуня и моя собственная, окончательно рухнувшая броня.
Наши губы соприкоснулись — осторожно, почти невесомо. Это не было похоже на то, что писали в книжках Ромео. Это была сталь, встретившаяся с ртутью. Холод, столкнувшийся с огнем. Вару замер на секунду, а потом вдруг с силой вцепился в мою куртку, отвечая на поцелуй с какой-то отчаянной, голодной яростью.
Когда мы отстранились друг от друга, в комнате стояла такая тишина, что было слышно, как тикают часы в коридоре. Вару тяжело дышал, его лицо было пунцовым.
– Офигеть... – выдохнул он, пытаясь вернуть себе маску шутника, но его голос дрожал. – Это что, было новое наказание? Типа «смерть через слюни»?
Я посмотрел на него, и впервые за всё время моего существования мне не хотелось быть строгим. Но я знал, что если я сейчас дам слабину окончательно, я потеряю его. Потому что он — Вару. Он понимает только силу.
Я надел на него очки, поправив их на переносице.
– Это было предупреждение, – я вернул своему голосу прежнюю жесткость, хотя внутри всё пело. – Если ты завтра не сдашь контрольную по химии на «отлично»... я придумаю что-нибудь похуже.
Вару ухмыльнулся — той самой своей широкой, ехидной ухмылкой, которую я так ненавидел и которую так любил одновременно.
– Вызов принят, Рогатый. Готовь свои губы, потому что я собираюсь стать лучшим химиком в этой дыре.
Он запрыгнул на кровать и накрылся одеялом с головой.
– И не надейся, что я перестал тебя ненавидеть! – донеслось из-под одеяла.
– Я тоже тебя ненавижу, Вару, – ответил я, садясь в свое кресло.
Я взял гитару. На этот раз мелодия была другой. В ней всё еще была сталь, всё еще была тяжесть, но сквозь них пробивалось что-то новое — светлое, пугающее и бесконечно нежное.
Я — Пиковый Король. Моя империя по-прежнему стоит на дисциплине. Но теперь у этой дисциплины появилось новое имя. И это имя сейчас мирно сопело на соседней кровати, видя сны о зеленых облаках и разбитых коленках.
Завтра будет новый день. Будут новые пакости, новые крики Феликса и новые лекции Куромаку. Но теперь я знал — за каждой выходкой моего валета скрывается не просто хаос, а его собственная, искаженная форма любви. И я буду учить его этой любви так же строго, как учил математике.
Потому что Пиковые никогда не сдаются. И никогда не любят наполовину.